на главную
Главная » Беспредел » Между двух стульев

Глава 11. До и после бревна

Ледяная пустыня кончилась гораздо более внезапно, чем началась: Петропавел и дошел-то всего-навсего до горизонта, а за ним сразу открылось летнее поле, у обочины которого он увидел маленькую упитанную рыбку. Рыбка была обута.

– Шпрот-в-Сапогах, – раскланялась рыбка, и Петропавел, приветливо улыбнувшись, представился тоже. Потом, чтобы его сразу не заговорили, спросил:

– До Слономоськи далеко мне еще?

– Если пешком, то порядочно.

– А как можно по-другому? – с надеждой спросил Петропавел.

– Да по-всякому можно. Можно, например, камнем по затылку.

Петропавел пристально взглянул на рыбку:

– Вы такой злобный шпрот?

– Да нет! Это не я – это Дама-с-Каменьями. В-о-о-он она на вышке сидит. И пропускает лишь того, кто разгадает жуткую загадку одну.

Петропавел поглядел вдоль обочины и действительно увидел смотровую вышку.

– Шаг вперед – и Вы на том свете. Она меткая, как индеец. Правда, и добрая, как мать. Никогда без моего предупреждения не убивает.

– Может, как-нибудь... в обход? – поежился Петропавел.

– Не советую. Там с одной стороны – Волка-Семеро-Казнят, а на другой – вообще Дохлый Помер. Если только туда, где КАТОК СОЗНАНИЯ, но на катке Вы ведь побывали уже...

– А трудная загадка?

– Чертовски. Какая-то загадка Свинкса просто.

– Ладно, давайте загадку.

– Да вы что? А камнем? – Шпрот-в-Сапогах прямо-таки остолбенел.

– Ну, камнем же не сразу. Сначала идет загадка. Загадывайте.

– Вы даете! – восхитился Шпрот-в-Сапогах. – Подсказать отгадку? – Благодарю Вас, я сам.

Шпрот-в-Сапогах заплакал и залепетал сквозь слезы:

– Сколько будет дважды два... четыре? – при этом он взял в руки два черных флажка.

– Я знаю несколько разгадок этой загадки. – Ни один мускул не дрогнул на лице Петропавла. – Классические варианты разгадок следующие: дважды два четыре будет зеленая дудочка или колбасная палочка...

– Довольно, довольно! – радостно закричал Шпрот-в-Сапогах и, схватив два красных флажка, принялся сигнализировать о чем-то на смотровую вышку.

– Кроме того, – невозмутимо продолжал Петропавел, – дважды два четыре будет детская считалочка, елочка-моталочка, бифштекс натуральный рубленый с луком, люля-кебаб с рисом, "Степь да степь кругом"...

– Хватит! – с испугом закричал Шпрот-в-Сапогах.

– И, наконец, – закончил Петропавел, – спросите у Дамы-с-Каменьями, не хочет ли она сама получить камнем по затылку?

Шпрот-в-Сапогах испуганно замахал красными флажками. В ответ со смотровой вышки тоже замахали красными флажками.

– Она благодарит Вас и говорит, что не хочет,– пролепетал Шпрот-в-Сапогах.

– Тогда привет ей ото всех – начиная с Бон Жуана и кончая Таинственным Остовом,– сказал Петропавел и шагнул на стерню.

– Погодите, – вслед ему закричал Шпрот-в-Сапогах.– Там есть одна тонкость! Это не просто поле – это АССОЦИАТИВНОЕ ПОЛЕ.

Но Петропавел даже не расслышал этого, так далеко он уже ушел. Идти было приятно – несколько настораживало, правда, полное отсутствие хоть какого-нибудь ветерка над полем. Тут Петропавел взял и запел хорошую походную песню, из которой почему-то получилось вот что: Муравей, муравей в шапочке, в тюбетеечке – жалобно ползешь! Раз ползешь, два ползешь, три ползешь...

И словно в ответ на это в атмосфере начались вдруг знакомые Петропавлу волнения – и понесся над полем богатырский пописк.

"Черт меня дернул запеть эту песню!" – ругал себя Петропавел: мысль о встрече с Муравьем-разбойником – да еще на открытом месте – привела его в ужас. Однако богатырский пописк все усиливался, и, не помня себя от страха, Петропавел хрипло выкрикнул в никуда:

– Эй, выходи на честный бой. Муравей-разбойник!

– Как бы не так! – богатырский пописк приобрел еле уловимые очертания слов.– В честном-то бою ты меня победишь. А ты вот попробуй в нечестном победи! Мне в нечестном бою нет равных.

Петропавел, едва держась на ногах, безуспешно пытался сообразить, что такое нечестный бой, как вдруг на краю поля появилась гонимая ураганным ветром и послушно, хоть и бесконвойно, продвигавшаяся вперед колонна, в составе которой ему удалось различить несколько знакомых фигур. Чем ближе подходила колонна, тем больше их обнаруживал Петропавел: Бон Жуан, Ой ли-Лукой ли. Белое Безмозглое, Пластилин Мира, Старик-без-Глаза, Гуллипут и дальше – Тридевятая Цаца, увеличивавшаяся до невероятных размеров, Всадник-с-Двумя-Головами, Смежная Королева, а за ней кто-то незнакомый (может быть, Тупой Рыцарь?), Воще Бессмертный – они понуро брели по полю, над которым уже вовсю свирепствовали стихии, и замыкающие – они летели! – Гном Небесный и влюбленный в небо Летучий Нидерландец...

В мгновенье ока Петропавел оказался возле колонны:

– Сколько вас? – воскликнул он.– Куда вас гонят?

– Свали в туман! – услышал он родной разнорегистровый голос Смежной Королевы.– Все мы – пленники Муравья-разбойника.

Петропавел просто озверел от этого сведения. Еще бы не озвереть: крохотная букашка, продукт народного суеверия – и так распоясаться! Мало того, что его и вообще-то не видно невооруженным глазом... стоп! Эта мысль показалась Петропавлу продуктивной. Вот что! Надо вооружить глаз! Только вооружив глаз можно победить Муравья-разбойника.

Теперь надо было срочно решить, какой именно глаз вооружить – правый или левый. Конечно, левый: левый у него единица, а правый – минус 0,5! Чтобы выиграть время и деморализовать противника, Петропавел громко крикнул в бурю:

– Эй, Муравей-разбойник! – голос его звучал сильно и нагло.– Если не хочешь честного боя, тогда я вооружаю глаз!

– Какой – правый или левый? – богатырски пропищал хитрый Муравей-разбойник. – Левый! – злорадно гаркнул Петропавел. – Ну, мне конец! – в богатырском пописке послышался ужас.

– Думаю, что да! – сухо, но громко крикнул Петропавел и захохотал.

Однако чем вооружать левый глаз? Ничего не было под рукой, а левый глаз уже разошелся и жаждал крови.

Внезапно в единственном глазу Старика-без-Глаза он увидел соринку и, как ни был занят размышлениями, заметил:

– У Вас соринка в глазу.– Замечание прозвучало вполне вежливо.

– А у себя в глазу бревна не видишь? – в обычной своей нахальной манере осведомился изнуренный старик.

– В каком глазу? – с надеждой крикнул Петропавел, перекрывая вой бури.

– Да вот же, в левом! – ответил старик и как бы между прочим добавил: – Глаз, вооруженный бревном,– страшная сила.

– Помогите! – все поняв, богатырским пописком пискнул Муравей-разбойник откуда-то с юго-востока – и навстречу богатырскому этому пописку Петропавел мощно метнул левым глазом свое бревно. Толстенное и длинное, оно с грохотом упало на землю, похоронив под собой Муравья-разбойника...

А из разоруженного левого глаза Петропавла упала на место этой бесславной смерти чистая слеза.

И стало тихо вокруг. И выросли цветы. И Гном Небесный запорхал с цветка на цветок, собирая в зеленую эмалированную кружку сладкий нектар.

– Выпьем за нашу победу в нечестном бою! – крикнул он бодро и единым залпом осушил кружечку. Прочие облизнулись...

А Петропавел вдруг начал ощущать в себе сильные перемены. Глазом, из которого выпало бревно, он видел мир совсем не так, как прежде. Ничто в его знакомых уже не казалось ему странным: ни размалеванная пустота на лице Белого Безмозглого, ни колебания в возрасте у Старика-без-Глаза, ни даже постоянно-переменный рост Гуллипута, ни повадки Шармен... А вот что это за незнакомое лицо – длинное и худое, похожее на лошадиную морду страшной доброты?

– Разрешите представиться...– начал Петропавел.

– Представлялись уже,– проворчал незнакомец. – Раньше ты меня просто не видел: у тебя бревно в глазу было. Таинственный Остов.

Петропавел бросился к нему на шею, а тот, отстраняясь, ворчал:

– Довольно... Ты же не Шармен, ей богу! Между тем все вокруг увлеклись уже общим делом, больше не обращая на Петропавла внимания. Они подвязывали к выпавшему из его глаза бревну толстые канаты, чтобы отнести это бревно в надлежащее место и там учредить, как понял Петропавел по отдельным возбужденным возгласам, "Мемориальный Музей Бревна, Убивавшего Муравья-разбойника". Петропавла насторожила форма причастия: это было причастие несовершенного вида.

– Почему в названии вы употребляете причастие несовершенного вида? – обратился он к суетившемуся поблизости Гному Небесному.

– Потому что по отношению к несовершенным действиям употребляются глаголы и причастия несовершенного вида,– ответил эрудированный Гном. – А в данном случае никакого действия совершено не было.

– Что значит – не было, – растерялся Петропавел, – когда было? Я ведь убил Вашего Муравья-разбойника и спас вас от плена и гибели!

– А ты всегда лезешь не в свое дело, мы уж к этому привыкли,– походя отчитал его Гном Небесный.– К счастью, здешние события не зависят от тебя, так что ты не убил, а убивал, не спас, а спасал... то есть события происходить-то происходили, да не произошли. Муравей-разбойник жив и, даст бог, здоров, наш священный ужас, как и водится, неизбывен,– стало быть, ничто не изменилось! Правда, у тебя из глаза наконец выпало бревно, но это твои проблемы... А у нас, как говорится, и волки сыты, и овцы в теле.

– Чему же вы все тогда радовались? – спросил Петропавел.

– Жизни...– развел руками Гном Небесный. – Вечной Жизни и... многообразию форм ее проявления. Не понимаю, что тебя тут смущает.

– А зачем вам в таком случае мемориальный музей? Ведь мемориальный музей – это увековечивание памяти о ком-то умершем... У вас же никто не умер!

– Какой-какой музей? – переспросил Гном Небесный. – Произнеси-ка это слово по слогам!

– Ме-мо-ри-аль-ный...

– Мы такого музея не учреждаем. Мы учреждаем музей Мимо-реальный. У нас тут все мимо-реальное. И Гном Небесный стремглав полетел вслед за остальными, уже тащившими куда-то мимореальное бревно.

Петропавлу ничего не оставалось делать, как отправиться своей дорогой. Чтобы не думать о случившемся, он снова стал напевать, правда, теперь уже совсем безобидную песенку:

Жир был у бабушки –
смерть от глюкозы!
Вот как, вот как –
смерть от глюкозы!

Он хотел задуматься над горькой судьбиной неизвестно откуда взявшейся в песне жирной бабушки, но не успел, потому что внезапно стемнело. Сделалось как-то жутковато, и, чтобы убедить себя в том, что бояться нечего, Петропавел громко крикнул в темноту:

– Ау-у-у!

– Уа-а-а! – тут же раздался из сумерек детский плач.

Петропавел вздрогнул: детского плача он как-то совсем не ожидал. Не хватало только наткнуться на конверт с грудным младенцем! Он осторожно двинулся в направлении плача, внимательно глядя под ноги. Плач стих. Петропавел остановился: может быть, ребенок не один, может быть, он с матерью? Тогда глупо к нему идти. Не пойду.

– Уа-а-а! – снова донеслось спереди.

– Это я зря, едва ли...– громко сказал Петропавел себе и услышал ответ:

– Слесаря вызывали? – причем голос был хриплым.

Вопрос озадачил Петропавла. Не вполне понятно было, как мог оказаться ночью в поле слесарь и что с этим слесарем тут делать? Вероятно, к тому же у слесаря был ребенок: ведь Петропавел отчетливо слышал детский плач. А может быть, это не слесарев ребенок и слесарь просто украл у кого-нибудь ребенка?

– Мы не вызывали слесаря! – строго ответил Петропавел, нарочно употребив множественное число: для острастки, и еще более строго спросил:– Слесарь, это Ваш ребенок или нет?

– Дед! – отозвался слесарь.

Петропавел не поверил слесарю. Можно, конечно, допустить, что он тут со своим ребенком и дедом, но плакал явно не дед, а ребенок!

– Почему же у деда детский голосок? – проницательно поинтересовался Петропавел.

– Дед сам невысок! – Кажется, слесарь был балагуром.

Тогда Петропавел, стараясь, чтобы голос его прозвучал особенно мужественно, решил все-таки внести ясность в положение дел.

– Вот что, слесарь,– сказал он.– Все это очень странно. Почему Вы явились сюда с семьей? Может быть, Вы... кто-то другой, а не слесарь?

– Дорогой, я не слесарь! – ответил слесарь.

– Вы надо мной издеваетесь?

– Раздевайтесь!

Тут Петропавел несколько струхнул. Прозвучавший в темноте приказ напоминал начало разбойничьей сцены.

– Вы, что же, серьезно? – спросил Петропавел.

На сей раз ответ был уже и вовсе невразумительным:

– Вы тоже Сережа.

Петропавел задумался, почему это он Сережа и кто тут еще Сережа, кроме него, и примирительно пробормотал:

– Наверное, Вы отчасти правы... В какой-то степени каждый из нас Сережа, а если так, то, должно быть, и я, как другие, тоже немножко Сережа ("Что я несу! – думал он.– Это просто бред сумасшедшего!"). Я рад, но мне очень...

– Оратор, короче! – оборвали из тьмы.

Петропавел умолк, ожидая худшего. Худшего не происходило.

– Тут кто-то спрятался!.. – игриво произнес он, несмотря на то, что душа у него ушла в пятки.

– Никто тут не стряпает, – ответили ему. – Стряпать тут не из чего. Это АССОЦИАТИВНОЕ ПОЛЕ. В нем не растет ничего, кроме ассоциаций.

– АССОЦИАТИВНОЕ ПОЛЕ? Странно...– Петропавел набрался смелости и спросил: – Простите, с кем я все-таки говорю?

– Хрю-хрю! – раздалось над полем.

– Там у Вас еще и поросенок?

– Нет,– в голосе послышалась усмешка. – Паросенок прибывает в шесть ноль-ноль.

– Куда прибывает? – не понял Петропавел.

– К южной окраине поля. Тут все очень продумано: восточная окраина охраняется Дамой-с-Каменьями. К северной окраине, тоже в шесть ноль-ноль, прибывает Паровоз, к западной – там начинается озеро – Пароход, а к южной – Паросенок. Тут три вида парового транспорта.

– Паросенок...– задумчиво повторил Петропавел и признался: – Никогда не слышал о таком транспорте.

– Не думай, что ты слышал обо всем, что происходит в мире,– посоветовали из тьмы.– Это самое банальное заблуждение.

– Ну да!.. – воскликнул вдруг Петропавел. – Я вспомнил: даже выражение есть странное "Класс езды на паросенке"! Я никогда его не понимал.

– Вот видишь, и выражение есть!..

– Но все-таки с кем я разговариваю? Это я к тому, что Таинственный Остов тоже сначала был не виден, а потом... виден стал. Во тьме вздохнули:

– Меня ты никогда не увидишь. Я – Эхо. Странно, что ты до сих пор этого не понял.

– Эхо? – Петропавел был потрясен.

– Ты что-нибудь имеешь против?

– Да нет... Я только привык думать, что Эхо лишь повторяет чужие слова – даже не слова, а окончания слов.

– Интере-е-есно,– обиженно протянуло Эхо, – на основании чего это ты привык так думать? Отвыкни!.. Повторяет слова не Эхо, а попугай. Не надо путать Эхо с попугаем.

– Извините меня...– Петропавел сконфузился.– Дело в том, что всегда, когда я раньше слышал Эхо...

– Раньше ты, наверное, плохо слышал,– посочувствовали в ответ.– Эхо никогда и ничего не воспроизводит в том же самом виде, в котором получает. Точность – въедливость королей, и точность скучна. "Ау" – "уа", "Вы, что же, серьезно?" – "Вы тоже Сережа", "Я рад, но мне очень..." – "Оратор, короче!" – если это и повторы, то творческие: пусть довольно бедные, но ничего более интересного ты не произнес. Повтор хорош тогда, когда он смысловой: просто пересмешничать – глупо... Ну-ка, скажи что-нибудь, да погромче!

– Э-ге-ге-гей! – охотно заорал Петропавел.

– Спаси-ибо, – уныло протянул Эхо.– И что прикажешь с этим делать?.. Вот тебе наглядный пример автоматического речепроизводства: в подобных ситуациях люди всегда кричат "ау" или "эге-ге-ге-гей!" чисто механически, не отдавая себе в этом отчета. Язык владеет человеком... – Эхо вздохнуло.

– Человек владеет языком! – с гордостью за человека сказал Петропавел.

Эхо хмыкнуло.

– На твоем месте я не делало бы таких заявлений: право на них имеют очень немногие. Большинство же просто исполняет волю языка, подчинено его диктатуре – и бездумно пользуется тем, что подбрасывает язык. Мало кто способен на преобразования.

– Подумаешь, преобразования! – расхорохорился Петропавел.– К чему они? Достаточно просто знать точное значение слова.

– У слова нет точного значения: ведь язык – это тоже лишь Эхо Мира.– Эхо помолчало и предложило: – Ну что, сыграем напоследок?

– Опять играть... Во что?

– Ты выкрикиваешь что-нибудь в темноту, а я подхватываю.

Теперь Петропавел подумал, прежде чем кричать, и выкрикнул довольно удачно:

– Белиберда!

– Бурли, бурда! – донеслось в ответ.– Так говорят, когда варят какую-нибудь похлебку: это заклинание, чтобы она быстрее варилась: "Бурли, бурда, бурли, бурда, бурли, бурда!"

– Понятно,– сказал Петропавел.– Еще выкрикивать?

– Выкрикивай все время!

Тут Петропавел усмехнулся и выдал:

– Асимметричный дуализм языкового знака!

– А Сима тычет дулом вниз, разя его внезапно! – незамедлительно откликнулось Эхо.

– Ничего не понятно,– придрался Петропавел.– Кто такая Сима? И кого она разит?

– Ты просто не знаешь контекста. А вне контекста слова воспринимать бесполезно: они утрачивают смысл... Значит, идет бой!.. – воодушевилось Эхо.

– Где идет бой? – не успел включиться Петропавел.

– В контексте!.. В контексте может происходить все, что хочешь. Мне угодно, чтобы в контексте шел бой. И Сима – предположим, есть такая героиня, известная врагам своей отвагой и беспощадностью, и зовут ее Сима – так вот, Сима скачет на коне в первых рядах бойцов. И вдруг она обнаруживает, что в винтовке кончились патроны. Сима в отчаянии. А бой продолжается. Неожиданно Сима замечает, как прямо под ноги ее коню бросается враг. Тут бы и застрелить его отважной Симе, но вот беда: нет патронов! И тогда сторонний наблюдатель, – например, ты! – видит, как враг прицеливается, чтобы убить безоружную Симу, а Сима тычет дулом вниз, разя его внезапно! – Эхо умолкло, тяжело дыша.

– Какая-то глупая история получилась, – оценил рассказ Петропавел.

– Каков материал – такова и история, – обиделось Эхо. – Интересно, на что ты рассчитывал, когда выкрикивал эту чушь?

– Не чушь! – Петропавел высоко ценил дружбу. – Так Белое Безмозглое всегда говорит. А все что касается этой невероятной легенды про Симу...

Эхо засопело, – видимо, Сима все-таки была дорога ему как тема – и закапризничало:

– Нет. С Симой так было!

– Бред. Сивой Кобылы! – неожиданно для себя отыгрался Петропавел и удивился: это его собственное маленькое ассоциативное поле откликнулось в нем. И тотчас же замкнулись все цепочки, для которых раньше не хватало звеньев – полузабытых, перемешанных, переиначенных, то есть в конце концов переработанных, образов, пришедших из книг, пословиц и поговорок, устойчивых выражений, ставших частью его фантазии, его памяти, его речевого опыта, его юмора и его ошибок...

И тогда он рассмеялся навстречу Эху, а Эхо рассмеялось навстречу ему, потому что оба они поняли друг друга: фантазия свободна, она – золотая бабочка, живущая один день, один миг: взмах крыльев – и прощай! Она уже другая, уже изменилась, превратилась в маленький цветок, который раскрылся на мгновение – и нет его, пропал, осыпался, а лепестки роем белых облачков плывут по небу: одно – бабочка, другое – цветок, третье – лента, четвертое, пятое, шестое...

И начался рассвет, и выкатился оранжевый бубен солнца, и мир заплясал под веселую музыку маскарада – зыбкий, неуловимый, чудесный!

А ровно в шесть к южной границе АССОЦИАТИВНОГО ПОЛЯ на всех парах примчался прекрасный розовый Паросенок и перекликнулся с Паровозом у северной границы и Пароходом у западной. Он был новеньким, этот Паросенок! И Петропавел вскочил на него, а с Петропавла, в свою очередь, соскочил кто-то маленький и лохматый, очертя голову ринувшись назад по АССОЦИАТИВНОМУ ПОЛЮ: это был небольшой медведь, который наступил Петропавлу на ухо еще в детстве и только теперь слез. А Паросенок загудел и со страшной скоростью понесся вперед – у Петропавла даже дух перехватило: он никак не ожидал, что может показать такой класс езды на Паросенке!

Назад Вперед
наверх

Copyright © surat0 & taras 2002