на главную
Главная » Наука » Должность во Вселенной

ГЛАВА 28. “И ТЫ — НАД ТЕМ!”
особенность человека

Впереди стада идет круторогий баран с колокольчиком. Овцы уверены, что он знает, куда их ведет. А баран всего лишь желает быть впереди: непыльно и хороший выбор травы.

К. Прутков-инженер. Мысль N` 211

“Главное, делать ничего не надо,– с тайным удовлетворением думал Пец, опускаясь лифтами к основанию башни.– Красться под покровом тьмы к причальным лебедкам, перепиливать канаты или закладывать взрывчатку – это я не смог бы, устарел. Было время, рвал мосты, пускал немецкие эшелоны под откос... но силы не те, умонастроение не то. А так – пусть делается само. Я погублю свое учреждение по высшему бюрократическому классу, посредством попустительства и ничегонеделания...”

Внизу народ валил к проходным сплошным потоком. Тех, кто обращался с вопросами и заботами, Валерьян Вениаминович отшивал стереотипно: “Завтра, на сегодня все, эвакуация есть эвакуация”. Но желающих уточнить обстановку было немного: у всех в памяти хранились вчерашняя вспышка и сегодняшние похороны.

Напоследок директор обошел владенья свои. Кольцевая площадка эпицентра была, как обычно, заполнена механизмами, автомобилями, приборными контейнерами, саженными катушками кабелей. Но на спиральную дорогу уже не въезжали. Одна за другой застывали стрелы кранов. В зоне еще работали человек двадцать. Да в башне, в нижних этажах, прикинул Пец, человек десять энергетиков и обслуги, да охрана – всего с полсотни наберется. Ну, эти эвакуируются легко, когда начнется, ноги сами унесут. “Ч т о начнется? – спросил он себя.– Как это будет выглядеть? Волны неоднородности, идущие сверху, сильные колебания засосанного в Шар воздуха... словом, весело будет. Самум, тайфун и землетрясение”.

Лавируя между машинами и ящиками, Валерьян Вениаминович выбрался к краю зоны. У ограды на бетонном фундаменте стояла лебедка. От ее барабана уходили вверх сплетенные вместе канаты:

металлический, для заземления сети, и капроновый – из тех, что удержат работающий всеми движителями океанский лайнер. Рядом прохаживался охранник в черной форме и с карабином. Увидев директора, он встал смирно, назвался, доложил, что на вверенном ему посту все в порядке. Пец осмотрел канат: пожалуй, выдержит. Тогда, вероятно, вырвет лебедку вместе с фундаментом?.. Скорее всего, еще до этого порвутся сети.

Молодцеватый блондин-охранник с таким уважением смотрел на Пеца, что тому захотелось сделать что-то приятное и ему. “Не назначить ли его с завтрашнего числа начальником охранотряда?” Но Валерьян Вениаминович вовремя понял, что это провор-резвунчик толкает его на выходку, удалился молча.

У проходной “П, Р, С” его ждал озабоченный Буров. Он сообщил об осечке: в хозяйство Волкова его не пустили, поскольку право входа туда имели только директор и главный инженер по спецпропускам, а у него такого еще нет. Он связался с Волковым по телесвязи, потребовал выполнить распоряжения дирекции...

– ...а он, понимаете ли, ни в какую: они не могут прервать испытания, да и с техникой безопасности, говорит, у нас порядок.

– Ага...– Пец заколебался. “Они в середине башни, от десятого до двадцатого уровня. Успеют удрать?.. Ой, вряд ли! Эй, если ведешь крупную игру, не думай о пешках. На войне как на войне. Предупредили их, что еще? Нет, нельзя”.

Вместе с Буровым он вошел в комнату табельщиков, вызвал по инвертору Волкова. Тот возник на экране, заговорил первым:

– Товарищ Пец, о таких вещах нас следует предупреждать заранее. Мы не можем прервать испытания, это ведь испытания на время непрерывной работы – именно! Если остановить, весь комплект устройств надо выбрасывать, ставить новые. А это миллионы и миллионы. И потом, вы ведь знаете: у нас за все время ни одного случая, ни одного ЧП.

– Дело не только в технике безопасности...– Пец, желая поладить миром, попытался даже вспомнить имя-отчество полковника, но не вспомнил,– товарищ Волков. Вы лучше меня знаете, что в армии о подъемах по тревоге заранее не предупреждают. Так и здесь. Не ставьте себя государством в государстве, выполняйте приказ!

– Я никем себя на ставлю, но ваш приказ выполнить не могу, поскольку он противоречит приказу моего начальства: срочно провести испытания. Снеситесь... вы знаете с кем, добейтесь отмены.

В упорстве, с каким это было сказано, Валерьян Вениаминович легко уловил подтекст: не заставишь, и про то оружие докладную напишу!

– Хорошо. А какие вам даны приказы на случай опасности?

– Какой еще опасности?

– Такой, когда можно и машины, и головы потерять. Скажем, землетрясение в семь баллов? – Пецу все-таки не хотелось говорить прямо.

– Что-то я не слышал о присоединении Катагани к сейсмической зоне,– быстро отпарировал Волков.– Во всяком случае, будем вести себя, как там: нет землетрясений – работают, есть – спасаются. Вот так!

– Так вот,– симметрично отозвался Пец; он сознавал, что отправляет себя на скамью подсудимых, и тем не менее сказал все весомо и четко: – Мы ожидаем сегодня, в 17 часов с минутами, нечто вроде землетрясения, только придет оно сверху, из ядра Шара. Какие формы оно примет, неясно, но возможны и самые катастрофические. Поэтому... и учтите, наш разговор записывается на пленку! – к пяти часам будьте настороже – и при первых признаках опасности... она проявит себя изменениями неоднородности, почувствуете – все вниз. И не рассчитывайте заработать медаль “За отвагу”, полковник. И медали не будет, и головы.

Он отключил инвертор, вышел с Буровым наружу.

– Что-то вы его слишком натурально стращали. Валерьян Вениаминович,– заметил тот,– не понарошке.

– Так ведь геройские люди, их иначе не урезонишь,– ответил Пец, направляясь за проходные, в сторону вертодрома. Он был взбудоражен разговорами и очень хотел остаться один, успокоиться; и вообще – чтобы все поскорее кончилось.– Ну, Витя. на сегодня все, отправляйтесь домой, отдыхайте, набирайтесь сил, завтра будет трудный день. (“Завтра не будет трудного дня, вообще больше не будет трудных дней”.)

– Нет, я хотел бы остаться,– заявил Буров.– Надо же кому-то из... из руководителей находиться здесь, присматривать.

“А оставь его, он тотчас утянется наверх. Вот еще морока!..”

– Не согласен, эвакуация есть эвакуация,– сказал директор.– Для поддержания порядка здесь достаточно комендантской команды. Но раз вы настроены работать, поедем вместе в город, обсудим по дороге проблемы дальнейших исследований.– Он не глядя почувствовал, как приободрился, даже просиял Буров, и вознегодовал, что снова и снова приходится врать. “Мир заблуждений, спасаемый ложью,– что ж, это естественно. Я за эти часы навру больше, чем за все время работы в Шаре”.– Только сейчас помолчим, хорошо?

И зашагал по тротуару вдоль ограды, будто спешил. Врал и этим, озабоченной спешащей походкой. Куда теперь было спешить!

Поток машин на кольце иссякал. Люди разъезжались, расходились. Бетонный склон башенного холма за оградой светил внешними огнями, с высотой меняющими цвет от желтого до белого и голубого. Шар нахлобучивался на башню-гору грозовым облаком. “Красивую махину сгрохали,– прощально думал Валерьян Вениаминович.– Доказали, что можно жить и работать в НПВ – и еще как! Могли и больше развернуться, да только черт догадал там оказаться этой MB? Зачем человеку Вселенная, да еще Меняющаяся!.. И, конечно, исключительной сволочью выглядит директор, который отдает на уничтожение такой уникальный Институт. Просто вредитель... Ну, суд так суд. Не боюсь. – Что могут мне сделать в сравнении с тем, что уже сделалось?”

Виктор Федорович посматривал, на директора – растерянно спешащего, о чем-то напряженно думающего (с подергиванием плечами, с жестами, с гримасами наклоненного вниз лица),– с недоумением. Таким он его еще не видел.

– Валерьян Вениаминович,– сказал он,– а ведь это и в самом деле может быть. То, чем вы Волкова пугали. От метания Метапульсаций, очень просто. А?

– Что? А!.. Ну, почему же... но почему бы и нет! Витя, я же вас просил!

“Ох, что-то темнит Хрыч!”

А Пец сейчас ненавидел не только себя, но и настырного Бурова. “Вот навязался!” Он глянул на часы: 16.15. Оставался час.

Впереди стояли вертолеты с устало обвисшими лопастями. На дальней части вертодрома трудились люди: наклонялись, перебирали руками. Коротко вспыхивали огоньки электросварок. Сеть собирают, понял Пец. Или заплаты?

Оттуда к директору двигался широким шагом Петренко, на лице его выражалась готовность доложить. Но Валерьян Вениаминович взмахами рук остановил его, направил обратно на поле, сам поворотил назад. Он уже боялся новых встреч.

 

II

 

Однако у проходной, когда они вернулись, его ждала еще одна встреча: возле директорской “Волги” маячила знакомая долговязая фигура – Юрий Зискинд, загорелый и худой.

– Я к вам. Валерьян Вениаминович,– сказал он грустно.– Только час, как вернулся в Катагань...

– Рад вас видеть, Юра! – возбужденно (сам не понимая, почему его так будоражит встреча с уволившимся полгода назад – страшно давно! – архитектором) сказал Пец, пожал ему руку.

– ...и узнал об Александре Ивановиче, о Саше...– Голос архитектора дрогнул.

– Ну-ну...– Валерьян Вениаминович похлопал его по плечу.– Не надо слов, Юра, не надо лишних эмоций. Он жил красиво и умер красиво. Садитесь с нами, едем в город.

В его словах и жестах была избыточная суетливость. Они сели в “Волгу”: Буров впереди, Пец и Зискинд сзади.

– В моем Киеве говорят: умрите вы сегодня, а я завтра,– так же невесело молвил Юрий Акимович.– Полагаю, это относится и к умирающим красиво. Я ему говорил, что это занятие не для него.

Валерьян Вениаминович скосил на архитектора глаза: оказывается, понимает. Ну да, он еще тогда понял, поэтому и дал ходу. Оно было не для него, это Большое Знание о мире. И не для Александра Ивановича, он прав. И не для него, Пеца. Они вообще не для людей, эти беспощадные истины Вечной Бесконечности о подлинных причинах нашего бытия, о напоре порождающего и сжигающего нас времени. Надо подняться над всем человеческим, чтобы согласиться с первичным смыслом наших чувств и возникающих от них дел: простые преобразования пены веществ в растекании потока времени. Мы не над этим, мы одно с этим: с планетой своей, с деревьями и животными, с воздухом и водой... И наши полу животные (или на три четверти животные, или на 99% – а то и на все сто) представления нам дороги. Отнять их – отнять все, что у нас есть. “А посему,– Пец оглянулся: темная громада Шара с серой копной башни удалялась в рамке заднего стекла,– захлопнись, Книга Бытия! Может, ты и не вся там – но все равно в гораздо большем объеме, чем человеку надо прочесть для счастья. Ныне отпущаеши...”

– Да. Это занятие теперь для другого,– сказал" он, чтобы поддержать разговор,– вот для Виктора Федоровича, которого проектируем на должность главного. Прошу любить и жаловать.

– Что ж, дай бог...– отозвался Зискинд.

– ...нашему теляти волка съесть,– задорно повернулся к нему Буров,– как говорят в вашем славном Киеве. Это у вас было на уме, Юрий Акимович?

– Нет, почему же? Поздравляю.

Зискинда отделяют от факта смерти Корнева часы, подумал директор, Бурова – многие дни; вот и разница настроений.

– Знаете, Юрий Акимович,– продолжал Буров,– я не раз поминал вас вот в каком плане: если не считать кольца-лифта, то слишком уж вы стационарно спроектировали башню. На века. А зачем ей на века? Стены держат, перекрытия держат, а морально устарела. Настолько устарела, что хоть под снос... да строить на ее месте тот же ваш Шаргород. Он гибче, перспективнее. Не запроектировали вы какой-нибудь слабины в фундаменте, а?

– Не-ет! – архитектор с живым вниманием глядел на Бурова.

– Жаль. Иной раз думаешь даже,– Виктор Федорович смотрел на Пеца с каким-то ожиданием,– а хорошо бы с ней что-то случилось?..

Валерьян Вениаминович не поднял на него глаза, напрягся: “Понял – или так спросил?..”

Машина ехала окраинными кварталами города.

– Одобряю ваш выбор. Валерьян Вениаминович,– сказал Зискинд.– Из Вити будет главный: свежий взгляд, прогрессивные идеи.

– Да-да,– рассеянно сказал Пец,– да-да...

Он наконец понял, почему его неприятно взбудоражила встреча с Зискиндом. Зискинд – это было напоминание об ошибке. Даже не так, нет... отклонение проекта Шаргорода не было ошибкой тогда. Но теперь, когда больше прожито, узнано и произошло, Валерьян Вениаминович вдруг увидел, что мог быть иной, куда более благополучный путь познания MB, и путь этот начинался – и сейчас мог начаться! – с Шаргорода.

...Тогда их ошарашила сама идея о возможном выращивании в Шаре “НПВ-людей” – внедряющихся все выше и глубже в быстрой смене поколений, накоплении специфичного, не как в однородном земном мире, опыта жизни и исследований, обгоняющих нас по интеллектуальному и духовному развитию. Хоть идею эту на основе проекта развил Корнев, а Зискинд только согласился с ней, но инстинктивно все – и он, Пец – отнеслись к ней с отвращением, как к предложению плодить в Шаре ублюдков. Конечно же, ублюдки, раз будут отличаться от замечательных нас!

“Не поняли, объявили проект преждевременным. А может, все не так: преждевременен наш рывок в MB, к меняющимся мирам? Надеялись разрешить все проблемы познания инженерной смекалкой, лабораторными способами. А самая-то проблема оказалась по эту сторону окуляров, кнопок и клавиш автомата ГиМ – в нас самих, людях из однородного мира... да если уж совсем прямо, только-только из пещеры. Десяток тысячелетий нашей эволюции (штаны – и те носим лишь вторую тысячу лет) для Меняющейся Вселенной – тьфу, полторы минуты в режиме “кадр-год”. И – резкий мучительный скачок знаний. В таком как не сломить себе шею!.. А вот если бы к Меняющейся Вселенной в Шаре приблизились люди третьего или четвертого поколения Шаргорода, для которых мир НПВ был родным, а люди седьмого-восьмого поколения создали систему ГиМ, которую только к десятому-двенадцатому поколению довели до совершенства в наблюдениях – то, во-первых, они провели бы эти исследования куда более толково и полно, а во-вторых, куда спокойнее восприняли бы и быстро меняющееся небо над их меняющимся миром, и зримую конечность миров. Потому что по-настоящему добротен не технический и не теоретический процесс познания мира, а – интеллектуально-социальный. Когда множество людей понимает что к чему. И лучше, ежели во многих поколениях.

...Вот эти многие поколения, быстрота их смены нас более всего и испугала: как с ними быть?.. А почему бы не доверить им самим их будущее? Что мы за умники такие – за всех наперед решать?

...И я тогда высказался: мол, вот если бы было у нас два Шара, то один можно отдать под проект Зискинда,– в полной уверенности, что второго не будет. А что ты споешь теперь, папа Пец, после изобретения Миши Пакратова, которое позволит выделить из нашего Шара и второй, и третий, и десятый – в объемах, может, и не вселенских, но вполне громадных?.. То есть, выходит, этот путь не упущен?!”

От последней мысли Пеца заколыхало, начало кидать, как щепку в прибое, волнение мысли; неоднородное пространство-время, которое частенько перечеркивало их новые удачные решения еще более новыми и более удачными, настигло его и вне Шара.

“...да нет, все равно, опять надежда на техническое решение!”

“...да нет же, не техническое оно: воспитание людей, соответствующих Большому Знанию!”

“...да все равно, что гадать, сам в заблуждении: решаю проблемы Института, которого через полчаса не станет!”

“...а какой стихийный процесс исполняю я сам своими действиями, решениями, сомнениями? А? Уф-ф...”

– Так что, Юра, – насильно заставляя себя отвлечься, обратился директор к Зискинду благодушным тоном, положил руку ему на колено,– как живете-можете? Где обретаетесь?

– Как могу, так и живу,– ответил тот.– Обретаюсь в крайисполкоме заместителем главного архитектора. Учитывая, что ему остались месяцы до ухода на пенсию, фактически уже главный.

– Да-да,– сказал Пец,– вы будете великолепным главным архитектором.

Шофер замедлил машину перед развилком, обернулся:

– Вас домой, Валерьян Вениаминович?

– Нет... нет-нет. Отвезите нас к парку, на набережную. Мы так погуляем, поговорим.

Они вышли из машины на высоком берегу Катагани, одетом в противооползневые террасы и нарядные лестницы. Неподалеку шла аллея, по которой шагали они победителями: Пец, Корнев, Буров, Дормидонтыч, Васюк, Ястребов – смеялись, горланили песни. С тех пор минуло три месяца Земли, годы усредненного времени башни – жизнь.

Выходя, Валерьян Вениаминович взглянул на часы: 16.40 – и подосадовал медленному течению времени.

– Мне в гараж. Валерьян Вениаминович? – спросил шофер.

– М-м... (Отпустить машину значило оборвать последнюю ниточку. Любоваться Шаром отсюда, чтобы там ни случилось. “Но... может, кого-то придется спасать? Потружусь последний денек. А там само НПВ меня уволит. И буду чувствовать себя легко и свободно... даже в тюрьме. Ныне отпущаеши...”) Нет, вы подождите нас, пожалуйста, здесь. Мы погуляем, побеседуем, потом вы развезете нас по домам.

Сказав это, Пец почувствовал на себе удивленные взгляды всех троих – и сам понял, насколько измельчал, сничтожился за этот час вранья. “Нет, ждите”,– говорил обычно он, уверенный в своей правоте и власти руководитель.

Они не спеша двинулись по аллее. Отсюда открывался вид на три стороны: на жилмассив Заречный – нагромождение одинаково освещаемых солнцем, но по-разному поставленных параллепипедов с матричной сыпью окон, на поселок Ширму с белыми домиками среди садов и на волнистую степь за ними; и на Шар с башней на ровном поле, вольно ограниченном излучиной реки. Солнце склонялось к закату – и странен, противоестественен был среди всех освещенных им предметов и пейзажей этот висящий в ясном небе сгусток голубоватой тьмы, не отражающий света. Лишь ограду зоны и низ башни золотили солнечные лучи.

В парке было людно. С набережной любовались видами гуляющие. Служилый люд и командировочные шагали к административным зданиям от остановок троллейбусов и обратно. Домохозяйки перли сумки с продуктами от рынка и магазинов; некоторые катили их на роликах. Мамаши прогуливали деток на свежем речном воздухе.

“Живите, плодитесь и размножайтесь,– смирял себя мыслями Пец.– Вон голуби клюют рассыпанные старухой перед скамейкой зерна и крошки – напористо, жадно, стремясь каждый склевать больше других, даже если и сыт. И мы одно с ними, ничего из себя строить...

...Вот у куста воробей и воробьиха распустили крылья, распушили перья, наскакивают друг на друга, отчаянно чирикая,– выясняют сложные воробьиные отношения. И мы – одно с тем, и для нас отношения к жене, к близким, к начальству куда важнее отношения ко Вселенной. Надо любить, заботиться, враждовать, зарабатывать на жизнь, покупать вещи, соперничать... Пусть гонит нас по жизни постоянная неудовлетворенность нынешним положением – и незачем знать ее первичный смысл.

...Конкурентов по разумности у нас нет: что решим считать истиной, то так и будет. Плодитесь, и размножайтесь, и населяйте Землю. Вначале существа не проявляются, они проявляются в середине... Какая в этом печаль!”

Зискинд что-то говорил. Валерьян Вениаминович вслушался.

– ...плакался мне, что не нашел себя в НПВ, думает уходить. (“А, Гутенмахер!” – догадался Пец). Если есть нужда и ваше желание, я готов вернуться к делам в Шаре. Могу по совместительству, могу в полном объеме.

– Намек понят! – воскликнул Буров.– Лично я за!

– Это благородно с вашей стороны, Юра. Или...– Пец испытующе взглянул на архитектора.– Это не только благородство?

– Не только. Валерьян Вениаминович.– Тот выдержал взгляд.

“Вот ведь. Оказывается, и он отравлен неоднородным миром – как Ястребов, как Васюк, как многие. Ему пресно, скучно в обычном, несмотря на комфорт и преуспевание. Но – удрал ведь тогда, почуяв неладное, не только от обиды; хотя не видел и сотой доли того, что Корнев. Снова дрогнет?.. Человек и сам не знает, чего он хочет, страсти и любопытство швыряют его от обыденного к диковинному, от рутины к новизне; а когда пресытится или обожжется жаром первичного – обратно к рутине, к уютным заблуждениям. Людям не нужна вся истина, лишь малость – поиграться, потешиться. Психически вздрогнуть. Ну и играйтесь. А я пас.

...Но ведь шатания – все-таки к истине, а не от одного заблуждения к другому?

...И чего я напряжен так? Дрейфлю? Что будет-то?.. Может, ничего, вся паника зря? Я буду разочарован. Вот! Выходит, и ты такой, не лучше: важно потешить любопытство, психически вздрогнуть. Ядерная война – это, конечно, ужасно... но ведь и интересно. А экологическая катастрофа тем более, сколько всего произойдет, сколько будет сенсаций, леденящих кровь телерепортажей... вкуснятина. А полный разнос планеты – объядение! Так какого черта ты строишь из себя радетеля за человечество, сволочь старая, благостно причитаешь в душе? Чего ты хочешь-то – -по-настоящему?..

...Эти двое ждут, когда же я начну обсуждать с ними новые задачи и перспективы. Главный инженер и главный архитектор. Не было ни гроша, да вдруг алтын. Для них Шар еще долго есть.

...16.55. Там, в ядре, то и дело вспухают Метапульсации, беременные галактиками. Те рождаются, разрешаются в свою очередь звездами и планетами... Все сникает, возникает снова и на новом месте... И место это неотвратимо приближается к краю Шара. К тому, что хорошо виден отсюда. Еще шажок, еще, еще... И – ныне отпускаеши”.

Не отпускало. Голова горела от клокотавших в ней противоречивых мыслей. В душе вызрело что-то, подобное тем переживаниям в последнем разговоре с Корневым и потом еще на его похоронах; подобное по силе, не по смыслу.

“Не про Шар надо... а про что? Что-то упускаю; Принял – от усталости и страха – простое решение за истинное. А если пойму это истинное потом?

...А хорошо бы сейчас умереть. Тем йоговским способом: волевое кровоизлияние в область мозжечка. В плену один таджик-лейтенант объяснил мне этот способ; он так и покончил с собой, когда отобрали в группу подлежащих ликвидации: стоял и вдруг упал, глаза закатились – готов. Я тоже мысленно репетировал, очень вдумчиво ощупывал сосредоточением, что у меня где в мозгу,– и на случай, если будут измываться, пытать. После побега поймали, били, издевались в свое удовольствие – не воспользовался; была злость, хотелось жить и додраться... А сейчас не хочу, нету сил. Ну вас всех. И состояние подходящее, кровь прилила к голове. Как там в шастрах? “В межбровье направить всю силу жизни...” И сразу никаких проблем.

...А эти двое все ждут разговора о делах. Не исключено, что через четверть часа они будут хлестать меня по физиономии”.

Последняя мысль – точнее, сам переход от вселенских категорий к трусовато-мелкому – поразил Валерьяна Вениаминовича до головокружения. Начать с великолепно задуманного злодейства – и так сникнуть: морду набьют. И похоже есть за что! И это мышиное нетерпение, чтобы все поскорее осталось позади... Значит, неправ?

– А скажите мне, Юра, – как-то горячо обратился он к Зискинду, не замечая, что тот и Буров с удивлением смотрят на его красное лицо, лихорадочно блестящие глаза, резкие жесты,– не было ли вам досадно, что ни вы и никто не видел по-настоящему вашего произведения? – Пец всей рукой указал на башню.– Ведь действительно видим бог знает что: не то муравьиною кучу, не то ту самую клизму с наконечником... Неужели не хотелось вам, чтобы исчез приплюснувший ее Шар, она выпрямилась в полный рост, до облаков, заблистала бы огнями этажей, а?

“Сейчас так и случится. И пусть все будет открыто, не боюсь!”

– Досадовал и хотелось,– вдумчиво ответил архитектор.– Только мне странно слышать это от вас, всегда утверждавшего, что именно НПВ есть общий и естественный случай существования материи. А раз так, то башня сейчас и выглядит нормально, разве нет?

– Да-да...– Пец снова не слушал, ушел в себя.– Да-да...

“Был мальчик... желтоволосый, с голубыми глазами. Был он изящен, к тому же поэт – хоть с небольшой, но ухватистой силою... Вот и я прохожу через это, Саша. Надо докопаться до сути в себе. А там пусть я окажусь по ту сторону, что и ты, или останусь по эту – неважно.

...Был такой ученый – я. Цвет волос и глаз несуществен. Немало он превзошел ступеней познания – но на каждую взбирался кряхтя, с натугой, каждая казалась последней. Не ступенькой, а вершиной – с нее можно обозреть все и не надо стремиться к более высокому знанию. Теория мира с переменным квантом действия казалась вершиной: ну, еще бы, в ней все законы физики обобщаются! – пока не попал в Шар. Практика работ в НПВ казалась вершиной познания и человеческой деятельности; но оказалось, что и это лишь ступенька, поднимающаяся к галактикам и звездам MB. Вскарабкался – вслед за другими! – и к ним, преодолев робость души и косность мысли. Картины бурлящих потоков материи-действия, в которых на мгновения просматриваются призрачные миры, цивилизации, существа... а их снова смазывают поток, порождающий новые миры и цивилизации,– казались безусловной вершиной, ибо никогда ум человеческий не постигал ничего более обширного и вечного. Но и они оказались ступенькой, ведущей к пониманию первопричин и сутей: сути нашего мира, сути жизни и разума. Это знание и вовсе выглядит сверкающий ледяной скалой; с нее сверзился Корнев, не следовало бы. карабкаться другим... Но похоже, что и оно – ступень к еще более главному знанию. Я не знаю, какое оно, только чувствую, что есть.

Но хватит ли сил?..”

 

III

 

– Да что с вами, Валерьян Вениаминович? Вам худо? – наперебой спрашивали встревоженные спутники.– Может, в машину, отвезти вас домой?

– А, да будь я проклят! – Пец повернул обратно, пошел быстро.– Конечно, в машину. Быстрей!

Было семнадцать часов пять минут. Но ничто внешнее не имело значения в сравнении с тем, что делалось в душе Пеца. В нем будто рождался новый человек.

– К Шару! – приказал он водителю.– И гоните вовсю, сигнальте!

– Что все это значит, Валерьян Вениаминович, можете вы объяснить?! – кажется, это спросил Буров.

“...Когда мы прикидывали столкновения тел на планетах MB, ты, Саша, меня сразил. Уел. Но понимаешь ли: раз человеку дано понять, что он физическое тело с массой, значит, он не просто тело; и раз ему дано понять, что он животный организм, значит, он не только организм; раз дано понять свое место в мировых процессах – значит, он не слепой ингредиент этих процессов. Покуда не понял, то слепой: бактерия, червь, бродильный фермент... Но когда понял, он над ними, над стихией. И может исхитриться, овладеть ею.

Ведь как просто!

И для каждого понявшего обратно пути нет. Не знаю, горят ли рукописи, но знания – точно не горят”.

И родился в муках души и ума новый человек, родился пониманием! Ничего не изменилось – и изменилось все. Пока Валерьяна Вениаминовича заботило – не в рассудке, а в самой глубине самоутверждающего инстинкта – свое личное положение в сложившихся обстоятельствах, личное счастье (не серенькое, понятно, выражающееся в удовольствиях и успехе, а по масштабу натуры, которой важно не поработиться и вести – пусть даже к гибели дела и себя)... пока им интуитивно руководило это свое, все было скверно; он был угнетен, подавлен бедами случившимися и возможными, не видел выхода. Огромный враждебный мир противостоял ему, мир иллюзий и непоправимых ошибок, страха жить и боязни умереть, бессилия перед временем и незнания будущего. Мир этот нависал над ним, малым существом, опасностями, ловушками, тайнами и злым роком. Но как только он, шагнув в последнем отчаянном усилии за предел привычного круга мыслей и чувств, за предел своего, осознал извечное простое единство бытия, спокойно включающего в себя и его, каким бы он ни был,– все изменилось: он сам стал – весь мир!

Отчаянно сигналя, неслась машина, выбиралась из опутанного “трещинами”-улицами свища; мелькали дома, деревья, изгороди, люди; трясло и кидало на выбоинах. А Валерьян Вениаминович равно чувствовал себя сопричастным к этому мелкому движению – и к возникновению галактик, пробуждению жизни на планетах. Это он – не Пец, не ученый, не директор, а он, который одно с Тем,– силой своего понимания-проникновения собирал в великом антиэнтропийном порыве к выразительности сгустки материи-действия в огромных просторах. Он был этими сгустками – и сам нес их в потоках времени, завивал вихрями галактик, вскипал в них пеной веществ, загорался звездами, выделял планеты... жил и наслаждался всеми проявлениями жизни, от вспышек сверхновых до пищеварительных спазм протоплазмы! Всеми!

И странным, смешным казалось теперь ему недавнее решение уберечь людей от Большого Знания Меняющегося Мира – ради того, чтобы они остались такими, как есть и каким он был еще недавно. Будто кто другой принял это решение! Очевидным стало: познание мира плохим не бывает. И пусть людям кажется, что для выгод, для достижения близких целей проникают они во Вселенную, в суть мировых процессов; утратятся выгоды, окажутся позади достигнутые цели,– а Понимание останется.

“...мечтами и горем, радостью, крушением надежд и исполнением их, усилием, трудами, любовью и усталостью – всем познает человек мир, всеми переживаниями. Только боязнью он не познает ничего – и поэтому не вправе уклоняться от знания!”

– Скажите мне вот что, Юра,– игнорируя вопрос Бурова, обратился Пец к Зискинду,– вы не прикидывали, что будет, если Шар начнет смещаться относительно башни, ерзать?

– Таращанск будет,– без раздумий ответил тот.– Чем выше, тем страшнее. Смещения будут изгибать башню. А бетон, знаете, на изгиб не работает.

– Да что все это значит. Валерьян Вениаминович, можете вы объяснить? – отчаянно вскричал Буров.– Эвакуация и все?.. Значит, вы Волкова не на пушку брали? Метапульсации выпятятся, да?

– Да. И будет... шаротрясение,– Пец коротко усмехнулся:

нашлось слово.– Сейчас, с минуты на минуту. Думайте, что делать.

– Сейчас?! А что же вы раньше-то!..– так и взвился Буров.

– Спокойно, Витя, не надо о том, что раньше,– остановил его Зискинд, который чутьем художника немного проник в состояние Пеца.– В конце концов, вы и сами этого хотели.

– Что я хотел? Разве я так хотел! – не унимался тот. Повернул искаженное лицо к директору: – Валерьян Вениаминович, так это мое назначение – скоропалительное, с бухты-барахты... тоже туфта? Чтобы энергичней выгонял, да?

И что-то умоляющее скользнуло в лице его и в интонациях. Чувствовалось, что он очень хочет, чтобы ответили “нет”, примет любое объяснение.

Но не чувствовал новый Пец ни вины, ни неловкости – потому что не он решил тогда, а тот не мог иначе. Так очевидна была для него микронная незначительность всех повышений и понижений в социальной иерархии – от арестанта до президента – в сравнении с основной должностью всех людей, что он и не ответил Бурову, только взглянул на него с жалостливым укором.

– Да, Витя,– сердито ответил за него архитектор.– Вы же поняли, что да. И хватит, не ведите себя, как в пьесе или в фильме. Думайте лучше, что делать дальше.

– Хорошо! – тот откинул голову к спине сиденья; кровь отливала от его щек.– Я не буду, как в пьесе. И как в фильме, не буду. Хор-рошо... Что делать, что?

– Вот! – Пец тронул за плечо шофера.– Сейчас Остановите! Машина находилась в километре от Шара. Он, башня, зона – были видны громадиной на половину неба. Они выскочили из кабины в момент, когда в ядре Шара возникла ослепительная голубая точка. Она озарила все на доли секунды, но настолько ярко, что, когда погасла, то и солнце, и освещенные им здания выглядели блеклыми тенями. Люди во всем городе остановились, тревожно глядели на Шар.

Метапульсация вынесла в переходный слой одну из звезд, понял Пец. Как и вчера, когда Корнев метнулся к ядру – и обжегся.

– Как и вчера, слышите, Юра, как вчера! – Он схватил за руку архитектора, говорил не заботясь, поймет ли тот.– Таращанск – и котлован под башню, вспышка-звезда вчера, от Корнева, и сейчас... Ведь то же самое делается-то! Да и как иначе.

А в Шаре уже все изменилось – с быстротой, обеспечиваемой ускоренным временем. Ядро и верх башни окутались мутью; там будто что-то взорвалось. Серая муть ринулась вниз, замедляясь в падении. Затем от земли плавно поднялось облако пыли.

– Что же вы наделали, папа Пец! – горевал рядом Буров.– Ведь если Шар оторвется, то конец всему, не только башне – изменению судеб человечества!

– О Витя! Чего стоит человечество, если судьба его зависит от прочности четырех канатов!

Конец слов Пеца заглушил налетевший со стороны Шара грохот, гром, рев.

– В машину!

Шар уцелел, удержался над башней. Только что-то вибрировало в нем, распространяя пыль, шум и сотрясения воздуха. Все это нарастало навстречу несшейся по бетонным плитам “Волге”.

– Что делается, сколько добра пропадет! – приговаривал шофер, наклоняясь к рулю, будто под обстрелом.

– Надо канаты ослабить, вот что! Тогда сеть выдержит.

– А башня?

– Считайте, что ее нет. Есть стройплощадка для Шаргорода.

– Как канаты-то?

– Автоматический регулятор натяжения отключить. Он в координаторе, я знаю где!

– Ох, что там делается! Сколько еще будет ударов Метапульсаций, Вэ-Вэ? Вот опять...

– С десяток, сейчас должны кончиться. Но там, похоже, не только это...

Они говорили все разом, кричали, пересиливая нарастающий шум, и смотрели, думали, примеривались к катастрофе.

И тень Корнева незримо неслась над машиной, именно ему адресовал Пец свои мысли-чувства сейчас: “...потому что все двояко, Саша. Один по внешним наблюдениям процесс разноса, разрушения, даже вспышки – различен по сути. Он – бедствие, катастрофа, горе, если разумные существа там не поняли жизнь, не поднялись над ее явлениями, не овладели ими. И он же – победа, освобождение, переход к освоению более обширного мира, если поняли и овладели. Делаться все равно что-то будет – так лучше пусть по-нашему. Не выделяться энергия – и психическая, интеллектуальная, от растекания времени — не может, как не могут не светить звезды.

...У цивилизаций все, как и у людей, Саша. Человеку — настоящему — если и докажут, что поглотившая его ум большая цель недостижима, многие пробовали, не добились, только сложили головы, то он, вникнув, все равно решит: “Да, их попытки неудачны. А попробую-ка я вот так...” И пойдет, и станет делать. Возможно, добьется своего; скорее — нет, может и погибнуть. Но — найдутся другие, новые, которые скажут: а попробуем-ка мы,— и тоже пойдут.

Миллионы трусов останутся при здоровье, миллионы благоразумных скажут: “Мы же говорили ему (им), что он (они) напрасно прет(-ут) на рожон!” Но не ими жив народ, не ими живо человечество. Народы и человечество живы, пока являются в них люди, стремящиеся за предел достижимого!

...Любарский давеча показал мне, что шлейф космических аппаратов, выводимых с планеты MB, неотличим от протопланетного шлейфа, выбрасываемого звездой,— как и сама планета при определенном ускорении времени неотличима от звезды. Так ведь естественно, что все это одной природы: какой же еще может быть природы труд и творчество в любом месте Вселенной, как не той же самой — звездной!

...И может быть, самой большой твоей ошибкой, сынок, было, что принял ты за конец начало неизведанного, за смертную муку — муку нового рождения, рождения в понимании”.

Виктор Федорович прислушивался к этому полубезумному бормотанию, выхватывал отдельные фразы — сопоставлял, додумывал, постигал. И снова шептали, шелестели, шипели в ушах его пенные потоки Вселенского моря, рокотали и пели, переплетаясь голосами, созвездия, светила, планеты, симфоническими аккордами завершали их бытие вспышки сверхновых. И отходило прочь так перекореживавшее его мечтание: закрепиться на посту главного — это да, а прочее все чепуха. Он снова был на высоте — на той самой, звездной.

 

 

IV

 

Когда Шар выдал вспышку, Герман Иванович Ястребов находился в гараже и ничего не заметил. Сын, вернувшись, сказал, что затвор багажника опять не держит, на ухабах открывается: “ехал обратно, как Анна Каренина в карете – с поднятым задом”,– и после обеда механик решил починить. Был он сейчас сердит: на горьковчан (такие деньги дерете за “Волгу”, так сделайте все путем!..), на сына, у которого он теперь, получается, за обслугу (мог бы сам поглядеть, раз катаешься, за бензин не платишь! Но зачем, если отец все умеет?..), и вообще на жизнь.

Он не обратил внимания и на последовавший гром; но в гараж влетел сын:

– Батя! Гляди, что это там у вас? Герман Иванович вышел из гаража, взглянул на Шар – пыльно трепещущий, грохочущий – сказал растерянно:

– Ё-ма... что ж там такое случилось?

– Таращанск сейчас будет, вот что случилось! – вскрикнул сын.– Сматываться надо отсюда, батя! Брать, что поценнее – и драпать!

Они жили вдвоем, жену Ястребов схоронил два года назад. Хороших вещей у механика было немало. Сын завел и выкатил из гаража поближе к крыльцу “Волгу”, потом они вдвоем – сын бегом, отец прихрамывая – выносили и укладывали в багажник и на заднее сиденье дубленки, и шапки, кожаные куртки, японскую магнитолу, цветной телевизор, столовое серебро. Герман Иванович не забыл и припрятанные сберкнижки, деньги, ювелирные вещицы. Набили все полностью; свою дубленку и норковую шапку сын, невзирая на жару, надел на себя.

Оглядываться было некогда, но краем глаз Ястребов заметил суматоху и в соседних дворах: справа тоже вывели из гаража и набивали добром “Жигули”, слева – мотоцикл с коляской; там и в доме напротив уже голосили женщины.

– Давай скорей, батя! – подгонял сын, выруливая машину за ворота.– Медлить себе дороже, драпать надо!

Запыхавшийся Герман Иванович все-таки запер дом, ворота и калитку, плюхнулся на сиденье. Сын дал газ.

 

Директорская “Волга” подлетела к проходной, когда в ядре Шара как раз выпятилась последняя Метапульсация. Ее сине-лиловое зарево на миг просветило висевшую в зоне пыль. Верх башни вблизи выглядел уступчатыми крепостными развалинами: не было более лаборатории MB, профилактория, экспериментальных мастерских вверху; рваными проемами, разлинованными арматурой, зияли бока кольца-лифта. На этот раз не выскочила к барьеру НПВ голубая точечная молния-звезда; только воздушный удар перекачки, грохот рвущегося бетона, треск падающих обломков.

Пец, Буров и Зискинд выскочили, стояли, задрав головы, ждали, что после удара все успокоится. Но нет, колыхания неоднородного пространства продолжались; волнисто изгибались контуры башни, расстояния между рядами окон (и размеры их) то уменьшались, то росли. Частично это были оптические искажения пространства – но новые трещины в стенах башни, выпадающие оттуда квадраты облицовки, стекла и целые рамы свидетельствовали, что НПВ по-прежнему корежит ее. Ревел тот же, что они слышали, подъезжая, орган перекачки, к нему добавлялся оглушительный басовый звук вибрирующих от предельного натяжения канатов сети: они то удлинялись, то сокращались. Ураганы и смерчи метались по зоне и около, раздували пыль и мусор, шатали и валили автокраны. А с высот покрывал все это вьюжный множественный вой сетей.

Шар бился в сетях огромной рыбиной, сотрясениями и ревом напоминал о своем умении крушить города и горы.

Шар снова давал концерт!

А получилось так. Автоматический регулятор, датчики которого управляли лебедками, как и всякая система с обратными связями, был хорош в определенных границах – не сильнее шквальных порывов смещающего сеть ветра. С ними он легко справлялся, вовремя перетягивая канаты, удерживал Шар строго над башней. Но когда возмущение – да еще страшной силы – пришло не извне, а изнутри, регулятор загенерировал; иначе сказать, с ним сделалось нечто близкое к паническим метаниям животного от боли и испуга. Он рывком дал обороты нужным лебедкам, чтобы выпустить одни канаты, подтянуть другие, тем компенсировать смещение сети,– по инерции барабаны прокрутились дальше, чем следует – для выравнивания регулятор послал сильные противоположные импульсы – лебедки сработали с перетягом в другую сторону – снова исправляющий сигнал – снова перебор – и пошло! Две стихии, обычно противостоящие друг другу,– естественная и техническая,– сейчас работали вместе, работали на разрушение.

...Они перешагнули защелкнутые турникеты на проходной – на этот раз некому было их открыть. Комендант Петренко что-то сбивчиво объяснял в телефон; увидев Пеца, протянул трубку ему:

– Это из крайкома, Страшнов. Ух... ну, дела! У него ходуном ходили усы на посеревшем лице.

– Ну... ну-ну! – Директор положил трубку на столик, тряхнул коменданта за плечи.– Вы же были на фронте.

– Так... так то ж на фронте! – Но подтянулся, доложил.– Заплаты готовы, на площадке все в сборе. Три вертолета можем задействовать, а с четвертого... вертолетчик сбежал. Умчал на мотоцикле.

– Ясно. Поднимайте тремя, навешивайте по известной вам схеме. Работайте осторожно, но без паники: вверху, над сетью, спокойнее, чем здесь. Действуйте.

Петренко скорым шагом удалился в муть и грохот, к вертодрому.

Пец взял трубку:

– Виктор Пантелеймонович? Пец... Здесь шаротрясение. Ша-ро-тря-се-ние!.. Городу не угрожает, но все очень серьезно. Прошу употребить всю вашу власть и поднять с аэродромов два самолета легкой авиации и один средний, типа Ан-28, например. С полной заправкой. Что?.. Сюда, к нам! Задача: слежение за Шаром, если сорвется и уйдет. Что?. Извините, остальное не сейчас.

“Возможности... да вокруг нас океан возможностей!”

Все трое вышли в зону, смотрели из-под бетонного козырька над выходом. Башню трясло, как дерево; спелыми плодами осыпались с нее, появляясь вверху из сумрака и пыли, обломки, целые плиты, балки. На внешней стене, примерно на третьем уровне, искрил, трещал, сыпал сварочными огнями перебитый кабель. Слева из зоны несло маслянистым дымом, там что-то горело.

Даже под густым крымским загаром было заметно, как у Зискинда побледнело лицо.

– Что, Юра, каково вам после отпуска у нас здесь? – приблизясь к его уху и напрягая голос, спросил Пец.

– И не говорите! – прокричал тот,– Но внутренние слои будут держаться. И каркас, он же металлический.

– Энергетик, поди, удрал! – проорал им Буров.– Надо вырубить ток!

– Не выйдет, главный щит на кодовом замке! Код только Оглоблин знает!

– Значит, надо добраться в координатор, к регулятору! А может, просто разобьем датчики на лебедках, а, Вэ-Вэ?! И застопорится!

– Нельзя, это надо на всех четырех одновременно, иначе хуже выйдет!

Несколько человек – смутные фигурки в пылевом облаке – выбежали из арочного проема внешнего слоя башни, метнулись, петляя среди машин и обломков, к ограде, перескочили ее и исчезли. Последний из них, прикрываясь перевернутым стулом, выбежал к проходной, прямо на них.

– Ба, полковник! – узнал Пец.– Вы очень кстати! Волков был без кителя, в разорванной рубашке, весь усыпан серой дрянью. Он остановился, тяжело дыша.

– Вы?! – яростно выдохнул. Один момент казалось, что он трахнет директора поднятым стулом.– Вы знали – и... да вас за это!

– Сейчас не об этом, Петр Максимович,– Пец вспомнил, наконец, имя этого человека.– Прежде всего: как в башне, можно ли проникнуть наверх? Есть там еще кто-то?

– Из моих никого,– полковник опустился на свой стул.– Установки только... такие машины! Да за одно это вас расстрелять!..– перевел дух, добавил понуро: – В башню сейчас только за смертью идти. В осевой еще ничего, хоть и штормит, а во внешних слоях все трещит и сыплется, не пройти.

– Но вот вы и ваши герои – проскользнули,– не без яда заметил Буров.

– Так! – Валерьян Вениаминович хлопнул в ладони.– Две минуты на выработку плана – и действовать!

Это был прежний Пец, даже помолодевший – с блеском расширившихся глаз, подтянутым одухотворенным лицом, уверенной речью и жестами. Зискинд подумал, что таким не видел его. Никто не видел его таким (разве что Корнев один раз, когда он ворвался к нему с идеей ГиМ) – потому что это был человек, достигший высшей ступени понимания. Валерьяна Вениаминовича не пугали сейчас ни грохот катастрофы, ни опасность, ни ответственность.

План выработали быстро: Бурову, который знал, где находится регулятор и как "с ним управиться, подняться туда, отключить или усмирить; Волкову – собрать своих разбежавшихся помощников, сформировать четыре группы, которые одновременно, по сигналу – выстрелом из пистолета, разобьют датчики на лебедках.

Две возможности удержать Шар.

– А мы с Юрием Акимовичем здесь, в резерве. Все было решено под грохот и водянистые колыхания пространства. Волков убежал собирать своих.

– Теперь вы, Витя. Возьмите вот стул, прикройтесь. Секунду Буров и Пец смотрели в глаза друг другу. Виктору Федоровичу было что крепко сказать директору напоследок (“Тоже мне король Лир – папа Пец, Хрыч, куда к черту!” – мелькнуло в уме). Но вместо этого он вдруг шагнул к Валерьяну Вениаминовичу, обнял его – и они расцеловались, как друзья, которым больше не увидеться. Потом Буров через бомбардируемое обломками пространство пошел к арке.

Возможно, ему лучше было бежать – только он не мог бежать. Душа была охвачена восторгом и ужасом; но ужас этот не имел ничего общего с животным страхом боли и смерти, от него не смешивались мысли и не дрожали колени. Осколки бетона барабанили по днищу стула над головой, задевали бока, падали около ног. Вокруг творилось такое, что юлить не имело смысла: разбушевавшееся НПВ каждым своим шевелением могло скомкать его, порвать, стереть в пыль. И сознание того, что не имеет смысла предугадывать опасности, а надо просто идти и делать, что намерился,– придавало Виктору Федоровичу спокойствие и силу.

И он дошел – сначала до арки, а там и до входа в средний слой. Скрылся в нем.

– Может, и я пойду, подстрахую? – неуверенно предложил Зискинд.– Мало ли что...

– Не следует проявлять отвагу через силу,– спокойно и без желания обидеть сказал Пец.– Ничто не следует делать через силу. Вам ведь не хочется идти. И не нужно, он дойдет.

“А вы?” – вопросительно взглянул на директора Зискинд – но не сказал, поняв, что Валерьян Вениаминович снова отключился, думает о своем, глядит туда, куда ушел Буров.

“Когда люди многое делают через силу, стихии воздают им тем же. Мы живем в прекрасном и яростном мире, Платонов прав. Но, пожалуй, все-таки в куда более яростном, чем прекрасном. Не людям увеличивать его ярость – в этом они ничто перед вселенской мощью. Мир, природа ждут от них вклада другим – прекрасным. Тонким, возвышенным, продуманным, умным. Энергия и вещества коими, как нам кажется, мы владеем, у нас не свои, а это – свое. Этого, красоты-тонкости, без нас не будет – ни в местных процессах, ни в мировых. А объекты, даже и планеты – лишь мгновенные состояния процессов. Образы событий.

Я немало ошибался, да ошибались и мы все, сомневались, искали, меняли мнения и решения, разочаровывались, переделывали. Вероятно, я нахомутал, и сейчас, Витя. Прости... Мог бы ошибиться, поступив по-иному. Что поделаешь, нельзя нам ждать, пока в Совершенное Знание проникает Совершенный Человек. Не дождемся. Надо самим, какие ни есть. Пытаться, искать, стре... ох! Что это?!”

Вспышка света в глазах, но вместо грохота – боль в черепе. Это было не внешнее: удар, как и в Шаре, пришел изнутри. Все сверхчеловеческое напряжение последних часов, все прожитое и пережитое вложилось в этот удар в мозгу, в кровоизлияние. Пец слепо нашаривал, за что бы ухватиться, но руки не слушались. Тело само отшатнулось к стене проходной, оползало на подгибающихся ногах. Зискинд едва успел его подхватить:

– Валерьян Вениаминович, что с вами?

“Ох... а!.. вот оно что... вот что – чего сам хотел. Все как у Корнева, с точностью до плюс-минус желаний. Ооо! Ну и боль!.. Ничего, теперь можно... отпущаеши... ничего. Оох!”

 

Малиновая “Волга” Ястребовых катила по проселку, поднимая глинистую пыль. Сын выбрал направление, которое прямо уводило от Шара, и гнал, не жалея рессор. Герман Иванович все оглядывался. В башне народу... ой-ой! “Драпать надо, драпать!” – бился в уме энергически произнесенный сыном глагол.

...Герман Иванович отведал войны только в последний ее год, девятнадцатилетним младшим сержантом, технарем на аэродроме. Тогда драпали немцы. Впрочем, и в предыдущие годы этот глагол применяли исключительно к ним; наши – отступали.

– Да не гони ты так! – не выдержал он последнего толчка на ухабе.– Гляди, багажник опять распахнулся, зараза!

Сын оглянулся, затормозил, выругался. Он впервые при отце ругнулся по-черному; тот удивился: гляди-ка осмелел.

– Говорил же тебе сколько раз!..– выскочил закрыть багажник. Дальнейшее произошло как-то неожиданно для самого механика: он переместился на сиденье сына, для пробы давнул правой, плохо слушающейся ногой педаль тормоза: будет работать! – включая сцепление, дал газ. “Волга” рванула с места. Отъехав метров сто, Герман Иванович свернул на сжатое поле, двинул по стерне обратно. Сын бежал наперерез, махал сорванной с головы норковой шапкой, что-то кричал. Но не успел, стал. Механик, проезжая, только покосился на рыжего, родного, похожего: вид у того – в дубленке посреди пыльного жаркого поля – был довольно дурацкий;

пробормотал: “Ничего!..” – прибавил еще газу, вывел машину на проселок, обратно к Шару.

 

Удар. Боль. Вспышка в мозгу. Болевой шквал будто дробил тело Валерьяна Вениаминовича, он не слышал ничего, не видел клубов пыли и дыма, сверкания искр наверху. Но какие-то участки его мозга еще сохраняли ясность – и нельзя было поддаваться, надо что-то еще успеть додумать и понять.

“...о чем я перед этим?.. Ага, пытаться и стремиться. Ну, конечно, в этом общий смысл:

– из всех движений материи лишь немногие, самые мощные, порождают галактики, а из них лишь редкие в напоре своем разделяются на звезды – но без прочих действий не было бы и их...

– и среди обилия живых существ лишь немногие выйдут за круг обменного существования, начнут мыслить – но не было бы всех, не появились бы и эти...

– и так во всем... ооо!”

Удар, боль, вспышка. Юрий Акимович суетился, не зная, что делать: положил Пеца вдоль стены на спину, решил было перетащить его в комендантскую, кинулся туда – там явно не было места;

принялся звонить в “Скорую”. Умом он понимал, что директор кончается, ничем ему не поможешь (даже с Буровым так простился, ему сказал, что необходимо кому-то остаться здесь...), но в таких случаях предполагается что-то предпринимать, бороться за жизнь.

На лебедке слева туго натянулся канат, распространяя контрабасовый гул; там лопнул кабель-заземлитель. В высоте с новой силой "завыл ураган перекачки. Колыхался сумрак, извивались контуры башни: НПВ воочию доказывало, что именно оно, а не суетящиеся комочки, завитки материи – первичная реальность!

“Оох, боль! Бей, не жалей... Только врешь: я еще существую. Я существую! И так во всем, говорю я, во всех проявлениях бытия:

...из тысяч рассеянных ветром семян только одно достигнет плодородной почвы – но не будь тысяч, не продолжилась бы жизнь растения. Так и идеи, попытки разума продлить себя...

...и неправ был Любарский, что пена веществ суть нашей телесности. Пена эта, турбулентное кипение жизни, возникает только в самых мощных струях времени – вот они-то и есть суть наша.

...потому что все едино в Книге Бытия, волнующейся материи: вся она состоит из волн-попыток, струй-попыток, миров-попыток. Из них большая часть ниспадает втуне – но без всех не было бы и крайне выразительных, выплескивающих избыток действия-жизни к новому развитию. Пытаться и стремиться!..”

Удар-боль-вспышка. И вверху мгновенным сиянием выплеснулся из Шара метагалактический свет – знак того, что там состоялась еще одна вселенная-попытка, а в ней галактики-попытки, звезды и планеты-попытки. Свет озарил лицо Валерьяна Вениаминовича.

“Удар – свет... какой свет! Куда ты течешь, Вселенная? Что поют твои звезды, какую мелодию выводят: Реквием или Гимн?.. Ты сама не знаешь этого, Вселенная, только желаешь узнать. Для того и порождаешь мириады существ, которые воспринимают, изучают, постигают другое и других, а все вместе – себя. Тебя. Принимай же среди них и меня, мою жизнь-попытку. Стремиться...”

И смерть была как русло: ручеек жизни человека впал в спокойно-мощный, неразличимо-ясный и стремительный поток Времени, растворился в нем и помчал далее в Едином – в вечность.

 

Гремел гневался, грозил апокалиптическими бедами Шар. За оградой зоны Волков расставлял офицеров – ждать сигнала, выстрела. Мелово-бледный от боли в перебитой ключице, брел вверх с этажа на этаж Буров. Взлетели над пылью, сумраком и грохотом вертолеты со сваренными многометровыми лоскутами сети. Спешно поднятые по приказу Страшнова в воздух две “Пчелки” и Ан-28 разворачивались и ложились на курс к Шару. Механик Ястребов, то выжимая газ, то притормаживая немеющей правой ногой, мчал по бетонке на своей “Волге” к башне. Анатолий Андреевич Васюк-Басистов, помогая ногами дохлому моторчику мопеда, давил на педали, подскакивал на ухабах. Катил в такси, ободряя перетрусившего водителя, Любарский.

По дорогам и прямиком через степи шли, бежали, ехали, летели к Шару – люди.

1970–90, Киев – Полтава – Подмосковье – Причерноморье – Прибалтика.


Назад Конец
наверх

Copyright © surat0 & taras 2002