на главную
Главная » Наука » Должность во Вселенной

ГЛАВА 22. ДО УПОРА

Когда у профессиональных убийц нет работы, они убивают друг друга.
Критикам надо брать с них пример.

К. Прутков-инженер. Мысль N` 169

С Корневым что-то делалось... Собственно, со всеми ими что-то делалось, не могло не делаться. Познание мира, познание Меняющейся Вселенной стало их общей индивидуальностью; эта индивидуальность не ладила, а то и боролась с личностью каждого – с обычным, земным, человеческим – с переменным успехом. С Люсей Малютой, например, дважды после подъема в МВ от совершенно пустячных причин происходили истерики – с хохотом, переходящим в рыдания, с бросаньем предметов. Ее отпаивали коньяком и валерьянкой. Валерьян Вениаминович официально запретил ей подъемы.

Александр Иванович был более сильной личностью – и дурил он по-своему, по-корневски. Валерьяну Вениаминовичу со всех сторон жаловались, что он манкирует обязанностями, отказывается вникать даже в те проблемы башни, кои без главного инженера никто решить не в силах; спихивает все на референта Валю (ныне свежезащитившегося кандидата технических наук Валентина Осиповича Синицу), а то и вовсе ставит на бумагах хулиганскую резолюцию: “ДС”*, насчет которой с ним уже был серьезный разговор.

(*) Деликатная расшифровка: для использования в качестве туалетной бумаги

Изменилось и его отношение к людям. Раньше Александру Ивановичу нравилось свойской шуткой, репликой, остротой расположить человека к себе; а теперь он, похоже, находил удовольствие в обратном: уязвить, обидеть, оттолкнуть. Только за последние дни он:

– охарактеризовал Б. Б. Мендельзона (в присутствии Б. Б. Мендельзона) как “человека-заблуждение” – в том смысле, что его титул “кандидат физико-математических наук” физики понимают так, что он хороший математик, а математики – что он хороший физик; у ошеломленного Бор Борыча выпала из уст сигара;

– оскорбил Ястребова, свою правую руку по всяческой механике; и человек, который еще мог и хотел работать, ушел на пенсию;

– сказал на НТС Адольфу Карловичу Гутенмахеру, распекая того за косность в решении строительных задач в НПВ, что правильная его фамилия не Гутенмахер, а Гутеннемершлехтенмахер – то есть не “хорошо делающий”, а “хорошо берущий и плохо делающий”... и почтенный академик архитектуры третий день носа не кажет в Шар: то ли захворал от огорчения, то ли по примеру Зискинда оформляет куда-то свой перевод; оно, правда, потеря не из больших – но скандально!

В этих выходках наличествовал прежний корневский артистизм, институтские доброхоты разнесли высказывания о Мендельзоне, и Гутенмахере по этажам и отделам. Но было и другое: Александр Иванович будто вымещал на людях какую-то свою обиду.

А его подъемы к ядру без напарника, без страховки и работа там в запредельных полевых режимах! Ведь сам первый поддержал, что эти режимы только для автомата, первый подписал обязательство не использовать их вручную – и... куда ж это годится?

Пец последние дни искал возможность крепко поговорить с Корневым обо всем с глазу на глаз, да не получалось: то разминулись, то развели дела-неотложки. А сегодня, хотя шла вторая половина дня, главный инженер еще не появился и даже, что совсем было из ряда вон, не дал знать: где находится, до каких пор задержится, как связаться. И такое он позволял себе не впервой. Видели его утром сотрудники, спеша на работу: брел по набережной с рассеянным видом, руки в карманы. Все это было странно.

 

Валерьяна Вениаминовича менее, чем других, пошатнула Меняющаяся Вселенная – скорее всего, просто потому, что он меньше ею занимался. Некогда было. Он добросовестно тащил воз институтских проблем, воз, в который все больше подкладывалось, тащил без расчета на награды, признательность общества и личное удовлетворение, а просто: к тому приставлен. При этом всюду, где только возможно, старался гнуть свою линию. Пец и сам затруднился бы выразить ее внятными словами; скорее всего это были все те же изначальные, от характера и опыта жизни, стремления не поработиться (делами, обстоятельствами, отношениями, влияниями) и разобраться. Во всем. Чем глубже, тем лучше. Не поработиться, чтобы лучше, обширней, беспристрастней разобраться. А разобраться – чтобы благодаря знанию при новом натиске дел, людей и обстоятельств выстоять, не поработиться, не попасть впросак.

Но чувствовал себя Валерьян Вениаминович уже на пределе. Еще небольшая перегрузка – и он устало согласится признать видимость понимания, закамуфлированную терминами и числами, за понимание, движение по равнодействующей от давлений со всех сторон – за свои решения и действия. Сначала в одном, потом в другом, третьем... и система утратит управляемость. В НПВ это просто, он знал. А тут еще Корнев отлынивает.

А тут еще эта сеть... Комендант Петренко, усатый мужчина, вернулся из контрольного осмотра ее с вертолета встревоженный. В двадцатикратный бинокль он заметил множественные разъединения сварных перекрестий, сдвиги заплат, коррозионные дыры, а также и в местах крепления канатов. Налицо опасность, что в период приближающегося осенне-зимнего ненастья, гроз и ветров нарушения целостности экранных сетей могут принять аварийный характер.

После каждой фразы доклада Петренко замолкал: не скажет ли чего директор? Но Пец только кивал, думал.

Увлеклись освоением Шара, башней. Меняющейся Вселенной – где тут помнить, что все это держится на тонких проволочках, к тому же ржавеющих. Сети были те же, наспех сваренные в Овечьем ущелье, битые грозами, латаные, едва спасенные шальной инициативой Корнева. Когда обосновались здесь, канаты намотали на барабаны электромеханических “балансирных устройств”, чтобы те регулировали натяжение их при разных ветрах, гасили возможные смещения Шара. Балансиры работали хорошо, на том и успокоились. “Эк у нас все на авось: до сих пор держала – и дальше удержит! А если нет и в какую-то ураганную заварушку сместится Шар? Шар, в котором башня с тысячами работников, ценности на сотни миллионов... бр-р!”

– Новую сеть надо делать, Иван Игнатьич,– поднял он глаза на коменданта.– Назначаю вас председателем комиссии. В нее включите Альтера Абрамовича, подберите инженера-проектировщика потолковей, найдите ту корневскую документацию, по которой сети делались,– и с богом. Те обе сети были изготовлены за три дня – вам на одну даю четыре. Предоставляю все полномочия по срочному привлечению материалов, установок и людей – вплоть до снятия их с других работ. Сегодня 14 сентября. 18-го сеть должна быть. Вопросы имеете?

– Имею. Подкрепление полномочий, когда нету вас и Корнева?

– Об этом будет написано к сведению всех в утренней сводке завтра. О ходе ваших работ – в последующих.

Петренко удалился, несколько, похоже, ошеломленный тем, как круто директор повернул вопрос с сетью. “Он не все знает, бравый комендант и начохраны,– подумал Пец, придвигая к себе три рулона лент от самописцев. Не знает, к примеру, что опасность грозит сетям и башне не только снаружи, но и изнутри, из глубин Шара И может быть, куда более серьезная: блуждания центра Метапульсаций”.

Вынесенные на штангах на три стороны от крыши объективы вот уже третий месяц запечатлевали на пленку и ленты самописцев координаты максимумов свечения, каждые пять-шесть секунд. Их число перевалило за миллион – порождающих галактики и миры дыханий Шара. И центр каждого оказывался не там, где предыдущие; да и странно, если бы там же – пульсировал единый и необъятный океан материи-действия. Блуждания центра напоминали броуново движение, но с наложением трудно угадываемой закономерности.

Валерьян Вениаминович развернул рулоны, встал, чтобы лучше обозреть ленты с точками, примерился с одной стороны, с другой... нет, так не ухватить. А важно бы знать, не сместится ли какая пульсация так, что деформирует внешние слои Шара? Вселенскому Вздоху все равно, для него объем этих слоев суть математическая точка, отчего бы ее и не задеть; а нам каково будет?.. Наверное, такие броски случались в Шаре – но пока он гулял свободно, это ничего не значило: шатнулся в пространстве, да и все. А теперь ему смещаться нельзя. Силы, какие передаст на сеть “вселенская деформация”, окажутся посерьезней гроз и ураганов.

Он набрал код координатора. На экране появился Иерихонский в белом халате, в шапочке на длинных волосах.

– Александр Григорьевич, вам что-нибудь говорят слова “блуждания Метапульсаций”?

– Почти ничего, Валерьян Вениаминович. Читал что-то в сводке неделю назад.

– Этого достаточно, с блуждающими токами или кометой не спутаете. Примите задачу...– Старший оператор на экране приготовил лист и ручку.– Проэкстраполировать закономерность “блужданий” на 15 дней вперед. Данные за прошлые месяцы у меня, за последние дни в самописцах регистраторов. Необходимые консультации у Варфоломея Дормидонтовича.

– На полмесяца вперед – далековато, Валерьян Вениаминович.

– Задача важная, отнеситесь со всей ответственностью. Прогноз на первые пять дней с точностью до десяти процентов.

– Ох!..

– Срок – на послезавтра, 16-го, не позже 20.00 эпицентра. Все!

Пец выключил экран.

...Этим наверху не приходится рассматривать Метапульсаций и Вселенские штормы в таком утилитарном плане. А ему приходится. Они вообще оторвались.

Еще этот Буров, пытающийся поставить перед фактом!.. Утром, войдя в вестибюль осевой башни, Валерьян Вениаминович заметил, что вместо плакатов по технике безопасности и цветных фотографий радужно искривленных пейзажей (времен Зискинда) на стенах красуется нечто другое. Он заметил, собственно, не это, а что у новых фотографий толпились люди; не спешили, как обычно, в лифты и по своим местам. Подошел: снимки галактик MB, которые прежде украшали кольцевой коридор лаборатории Любарского. На других этажах тоже висели снимки галактик; особенно впечатляли наборы их, снятые в ступенчатом приближении, где галактика разрасталась от светового пятнышка до звездного диска, а он – в обильное звездами небо. Еще выше Пец увидел метровые снимки планет MB, их средние и ближние планы: красочные миры с валами гор, диковинными фигурами материков, прикрытых циклонными вихрями туч, с морями, распустившими во все стороны, незнакомые рисунки речных долин... В уголках фотокартин сохранились индексы, номера, числа масштабов и режима съемки.

Затем Валерьян Вениаминович обратил внимание, что и из динамиков на всех этажах слышится не обычный метрономный стук, изредка прерываемый объявлениями: того-то вызывают туда-то, просят связаться с тем-то,– совсем иное. Прислушался: музыка сфер! Все, что улавливал при разных наблюдениях и съемках в MB буровский светозвуковой преобразователь: плеск электромагнитного вселенского моря, нарастающее до рева переливчатое шипение падающих на кабину галактик, “пиу-пиу!..” возникающих в них звезд (или чиркающих по атмосфере планет метеоров), звонкая нота бегущей по орбите планеты (признак синхронной настройки на “кадр-год”), прибойный грохот вспышек сверхновых и геологических катаклизмов – все низвергалось, интерферируя многоголосым электронным эхом, на головы сотрудников Института. Мало кто из них знал значение звуков, не для всякого был ясен и смысл снимков. Но в целом впечатление получалось сильное, космическое. Выражения лиц у смотревших становились какие-то особенные, в глазах возникал отсвет неземного. Пец на минуту и сам почувствовал себя в некоем космическом суперлайнере, летящем на штурм Вселенной.

Но звездное очарование быстро вытеснила из души директора озабоченность. “Кто же это отличился? – гадал он, поднимаясь к себе.– Ведь договорились не распространять без необходимости информацию об MB, пока сами толком не разобрались. Зачем смущать людей!”

Из сводки он узнал, что отличился Буров, который вчера в вечерние часы осуществлял в Шаре высшую власть; употребил в дело фотографа из техотдела, радистов из группы Терещенко – и исполнил.

Валерьян Вениаминович намеревался сразу дать команду Петренко все снять, трансляцию “музыки сфер” прекратить. Но – навалились более важные дела, отвлекли. Потом снова вспомнил, снова отложил... а сейчас вот понял, что думает об этом и оттягивает решение не из-за дел, а – колеблется. Сомневается: может, он и вправду излишне консервативен, перестраховочен, не чувствует истекающего сверху дыхания вселенских истин? На чем основана его правота – правота, в силу власти чреватая окончательными решениями? Не лишне проверить себя.

Он, В. В. Пец, ученый и руководитель, шестидесяти пяти биологических лет от роду, исповедует деятельное познание – посредством экспериментов, количественных, измерений и наблюдений, обобщаемых в математические теории (кои всегда позволяют уловить новые, недоступные поверхностному взгляду тонкости), посредством созидательного овладения явлениями природы... короче, исповедует способ познания, расширяющий человеческие возможности. А познание чувствами (к коим и взывают эти снимки и звуки) есть крен в созерцательность, в пассив. Пассивное же, созерцательное познание соседствует с религиозным признанием “бога во всем”; раньше оно считалось единственно истинным, теперь не считается познанием вообще. Насчет истинности пока отставим, но несомненно, что, если первый способ познания освобождает человека, прибавляет ему уверенности и сил, то второй – психически порабощает. Заставляет чувствовать себя пылинкой перед господом. Это не то. Да, но снимки – не иконы, а буровская “музыка сфер” не хоралы! Все по науке... так и пусть возбудят эмоции во славу науки? Вот! Вот это самое-то гадкое и есть:

“во славу”. Наука ныне предмет массового поклонения, так сказать, пятая мировая религия. Чем меньше люди ее понимают, тем больше в нее верят (как, кстати, и в религии). Верят бездеятельно и боязливо – опять-таки как в бога. И не к чести науки, а только к выгоде “жрецов науки” – внешне жрецов, по существу спекулянтов – возбуждение таких чувств к себе.

“Словом, ясно, снимаю. И Бурову учиню разнос, чтоб неповадно было впредь.– Пец набрал коды телеинвертора, отдал соответствующие распоряжения. Хорошо бы с Дормидонтычем обсудить этот вопрос вечерком за чаем, поспорить. Он ведь держится иного взгляда... А кабинет директора не для того, здесь не размышляют – здесь решают”.

 

Да, кабинет директора был не для того, совсем для другого. Давно ли подключили к возведению внешних слоев башни то озабоченное испытанием своих материалов и конструкций министерство? И что казалось удачнее этой прощальной идеи Зискинда? Решение проблем строительства раз и навсегда. Только не хотят проблемы решаться навсегда.

И вот бегает по ковру вдоль длинного стола в кабинете растерянного Валерьяна Вениаминовича лысый широколицый коротыш – заместитель министра, академик строительства и архитектуры – и скандалит, бушует на полный голос:

– Ну, знаете, не ждал! Почтенный институт, солидные люди... И так обвели вокруг пальца! Ведь это... даже сравнить не с чем, разве что с тем, как прежде купцы рубль на гривенник ломали в фальшивых банкротствах.

– Вы объясните, пожалуйста, в чем дело? – недоуменно спросил Пец.

– Объяснить! В чем дело!..– ядовито повторил замминистра.– Как будто вы с самого начала не понимали, не потирали руки: нагреем, мол! Они нам на десятки миллионов новейших материалов и изделий, монтажные машины, специалистов в подмогу – а мы им шиш. Шиш, шиш!.. Нет, формально все верно: ускоренное время, два месяца за сутки на высоте четыреста метров – но черт ли нам в таком времени! А климатика?! Ведь у вас здесь ни дождя, ни снега, ни зноя, ни ветра... комфортные условия с малыми колебаниями температур. Мы этого не могли знать: мы приехали в ясный день и уехали в ясный. Но вы-то ведь знали! А производственная загрузка помещений наверху? Это же курам на смех, пять-десять процентов! Только и того, что лифты бегают...

– Но... мы не представляли, что это для вас так важно.

– Ну да, они не представляли! Десятники у вас строительством заправляют, а не киты вроде Зискинда и Гутенмахера. И в договоре-то как ловко написали...– Замминистра раскрыл кожаную папку. с монограммой в углу, прочел: – “Возведенные из материалов и конструкций Министерства сооружения эксплуатируются в открытых полевых условиях”.– Закрыл папку, повторил с тем же ядом: – Эксплуатируются в полевых условиях! Формально верно, не придерешься.

– Ну... введите поправочные коэффициенты,– робко вякнул Пец.

– Эх, да какие теперь коэффициенты! – Посетитель уничтожающе глянул на него.– Я вам скажу не как ученый ученому, не как руководитель руководителю, а просто как пожилой человек пожилому: бесстыжие твои глаза, дядя! Все, до встречи в Госконтроле!

И вышел, хряснув дверью. А Валерьян Вениаминович сидел, моргал своими “бесстыжими” глазами и тяжело думал, что ему и отыграться не на ком: договор сочинили Корнев и Зискинд. “И за какие грехи мне суждено за всех отдуваться? Я же действительно не знал о климатике”.

Он нажал кнопку, в дверях появилась Нина Николаевна.

– Корнев?

– Нету, Валерьян Вениаминович. И неизвестно где.

– Отправляйтесь на коммутатор... сколько у нас городских линий?

– Двадцать.

– Займите пятнадцать. Обзванивайте все и вся, пока не найдете. Что за легкомыслие: исчезнуть и не известить!..

Секретарша управилась с розыском довольно быстро. Валерьян Вениаминович только прилег на диван, расслабился, прикрыл глаза, подумал, что устал он сильно – и от обилия дел, и от идей, от потрясающих наблюдений, от безграничных возможностей... хочется, чтоб ограничилось все и не трясло душу. “Юркнуть в одну идейку, как в норку: я, мол, ее двигаю, и не требуйте от меня большего. В конце концов, мы всего лишь люди. Какая-то, черт его знает, лавина!..”,– как Нина Николаевна заглянула в кабинет:

– Повезло, "Валерьян Вениаминович, даже не по всем каналам прошлась. Возьмите трубочку.

– А где он? – Пец встал, подошел к телефону.

– В вокзальном ресторане. Телефон администратора. Разговор получился скверный – и не только потому, что Пецу на каждую реплику доводилось четверть минуты ждать ответа; это было привычно при вызовах города. Корнев был как-то странно настроен. На упрек директора, что вот, оказывается, как подвели министерство стройматериалов, обесцвеченный инвертированиями голос ответил:

– Наш общий знакомый, Вэ-Вэ, староиндейский мудрец Шанкара о подобных ситуациях говорил: “Восприятие веревки как змеи столь же ложно, как и восприятие змеи как змеи”. Мы не знаем, где начинается и где кончается обман или самообман.

– А ваш недавний подъем партизанский в MB в запредельном режиме, насчет которого сами дали подписку! – сердито переключился Пец на другую тему.– Хорошенький пример показываете...

– Подписки для того и дают, чтобы в случае чего освободить других от ответственности,– столь же бесцветно ответили на другом конце провода.

– А что вы делаете в ресторане среди рабочего дня? Пропали, никого не известив!..

– То, что все делают в ресторанах: пью и закусываю,– донеслось еще через четверть минуты.– Имею право на отдых, отпуск еще не использовал, отгулов накопилось на полгодика... Ладно, завтра с утра буду на месте. Обещаю, папа Пец. Я вас люблю, папа Пец.

“Неужели пьян? – директор медленно опускал трубку.– Вот это да... Нет, надо поговорить”.

Он снова было направился к дивану – но за спиной окриком конвоира прозвучали сразу зуммер телеинвертера и телефонный звонок. “Нет, здесь я не отдохну, надо наверх. Кстати, и дельце есть”.

 

II

 

Комната Валерьяна Вениаминовича в профилактории находилась тремя этажами ниже лаборатории MB; но, конечно же, он нажал в лифте кнопку последнего этажа.

“Эмвэшники” сидели в просмотровом зале, который заодно был дискуссионным клубом. Слово держал Любарский:

– ...и получается, что миллиметровые – и даже сантиметровые, а часто и дециметровые – подробности для нас недоступны. Оно, может, и к лучшему, мелкие частности только отвлекают. Главное теперь, благодаря последнему усовершенствованию Виктора Федоровича: импульсные съемки малых участков планет сразу в широком спектре прямых и отраженных излучений, от радио диапазона до ультрафиолета, и по обе стороны от терминатора, то есть и днем, и ночью – мы теперь четко выделяем “места оживления”, а в них – быстро меняющиеся и движущиеся объекты, сиречь – тела. Проблема такая... но давайте лучше сначала посмотрим. Прошу, Анатолий Андреевич!

Тот выключил свет, запустил проектор. Пец сел в крайнее кресло, вытянул ноги, без любопытства посматривал на экран: там выделился в среднем плане свищ на какой-то планете, от него распространились “трещины интенсивности”, яркие благодаря своим излучениям... Валерьяну Вениаминовичу куда больше сейчас хотелось спать, чем вникать, соединяться мыслью с этими бескорыстно и недоуменно ищущими; но он учуял, что ему не отвертеться.

На экране затуманивалась и прояснялась атмосфера, под ней светились и меняли формы сиреневые, желтые, лиловые, опаловые пятна, от них расходились паутинки-трещинки, они сплетались, на перекрестиях возникали и росли новые “места оживления”. Но вот перешли на сверхближний план, в кадре осталась одна ветвящаяся “трещина”. Она развернулась в длинную полосу, уходящую к накрененному ярко-оранжевому горизонту среди холмов с цветными пятнами. По ней в обе стороны двигались размытые продолговатые тела серого цвета; одни темнее, другие светлее, попадались длинные, как бы составные, и короткие, некоторые совсем крохотные. Скорости у тел были различные.

– Достаточно, Анатолий Андреевич!

Толюня остановил пленку, оставил на экране кадр, на котором два тела, двигавшиеся в разных направлениях, сравнялись почти бок в бок,– и включил свет.

– На мой взгляд, мы видели сейчас нечто более значительное,– продолжил речь астрофизик,– чем эпизод с ворующими ящерами. Здесь из-за размытости нет деталей, живописных подробностей. Но скажите мне, можно ли истолковать эту полосу и двигающиеся по ней тела иначе, чем дорогу с двусторонним движением?.. Не все “трещины” у нас различаются до таких подробностей, как и не все свищи, “пятна интенсивности”. То есть мы не можем утверждать, что такие пятна обязательно города, а “трещины” – дороги от них, коммуникации...

Свищи можно толковать и как естественные вздутия,– вступился Васюк.– Как вулканические, например, или заработал природный урановый реактор – вроде найденного в Габоне.

– Да-да, а “трещины”, соответственно, и как потоки лавы, или горячей воды, или расселины, в которых что-то парит и бурлит...– подхватил Любарский.– Но в эти признаки вписываются и образы цивилизации: города и дороги с интенсивным движением. Валерьян Вениаминович, что вы скажете: можно ли то, что мы видели, истолковать иначе, чем проявление разумной жизни?

– Что тела движутся навстречу, но не сталкиваются? – неохотно, включился тот.– Да... пожалуй, что и нельзя. Правда, надо бы знать размеры, массы, скорости...– Новая мысль пришла в голову и несколько оживила директора.– Знаете, это можно просчитать ->- правда, на машинах, не вручную. Множеству хаотически движущихся тел соответствует определенное количество их столкновений... ну, подобно соударениям молекул газа. А если статистика соударений отклоняется в меньшую сторону – чем это не признак разумности! Вы столкновения тел можете замечать на планетах MB?

– Даже лучше, чем сами тела,– подал голос Буров.

– А что!..– прозвучал оживленный голос Люси-кибернетика;

она тоже сидела здесь, хотя от подъемов в MB ее отлучили.– Мы это можем промоделировать, ввести результаты в персептрон – и он будет вам отбирать картины движений несталкивающихся или редко сталкивающихся тел... по критерию Пеца. Браво, Валерьян Вениаминович, одобряю!

– Назовите лучше критерием гармоничности,– отозвался тот, прикрывая зевок ладонью,– или механической гармонии.

– “О, если б все так чувствовали силу гармонии! – возглаголил вдруг Буров и поднялся с кресла, чтоб лучше декламировать.– Но нет, тогда б не мог и мир существовать. Никто б не стал заботиться о нуждах низкой жизни, все предались бы вольному искусству. Нас мало, избранных, счастливцев праздных, пренебрегающих презренной пользой, единого прекрасного жрецов”. Пушкин “Моцарт и Сальери”. Вы чувствуете, как мы зреем? Пренебрегаем презренной пользой, основой целесообразного поведения... ею, в частности, руководствовались и те ящеры-несуны – и определяем разумность по высокому критерию Пеца, критерию механической гармонии: чем меньше столкновений тел, тем больше разума. Так, Вэ-Вэ?

Пец искоса смотрел на него: как меняются люди, как растут! Давно ли Витю Бурова взбутетенивали за нерадивость в разработке приборов, он смотрел на корифеев Корнева и Пеца снизу вверх щенячьими глазами и обещал исправиться. А теперь Виктор Федорович автор доброй половины воплощенных в систему ГиМ идей, накоротке с мирами и мегапарсеками – и может продекламировать грудным голосом перед директором не только отрывок из поэмы, но и всю поэму.

– Ну, так,– сказал он.

– Ага! А теперь возьмем муравьев. Уверен, что вам доводилось наблюдать на природе, как они движутся по дорожке от своего муравейника к чужому и обратно, с награбленными яйцами и ничего, не сталкиваются. А с другой стороны, возьмем хоккей, вид разумной игровой деятельности, часто показываемый по телевизору:

как там люди-то сталкиваются, сшибаются – и друг о друга, и об забор, и о ворота. А?

– Витенька, но если бы они были слепые и дикие,– вмешалась Малюта,– то сталкивались бы чаще, а по шайбе попадали реже. Пец тем временем вспомнил, зачем он сюда наведался, встал:

– Ну, в этом вы разберетесь сами. По-моему, критерии пользы и гармонии не противоречат друг другу, ибо какая может быть польза в столкновениях – даже в хоккее? А пока что, Буров,– он устремил взгляд на него,– за самовольное распространение информации об MB, выразившееся... вы знаете в чем – получите строгий выговор. Содеянное вами ликвидировал. Даже сегодняшняя дискуссия показывает, что вы здесь еще не разобрались, что к чему. А туда же, смущаете людей. Повторится – вылетите к чертовой матери в 24 часа, невзирая на заслуги. Много возомнили о себе. Усвоили?

– Да-а, Валерьян Вениаминович,– ошеломленно сказал Буров; щеки его как-то сразу опали,– усвоил... Понимаете, я ведь, собственно, потому... у нас здесь накопились новые снимки, а к тем привыкли, как к обоям. Я и распорядился переместить их туда, не пропадать же добру.

– А “музыка сфер”? – поинтересовался Пец.

– Она... ну-у...– Виктор Федорович совсем смешался,– заодно.

– Между прочим, Валерьян Вениаминович,– поспешил на помощь Любарский,– я целиком поддерживаю решение Вити. Если бы вчера вечером была моя очередь дежурить, сделал бы то же самое.

– Значит, отнесите сказанное и на свой счет! – В голосе Пеца проступили раскатистые, рявкающие интонации.– Хотя от вас-то я не ожидал: солидный человек, не мальчишка...

(Любопытно, что Варфоломей Дормидонтович до сих пор обитал у директора; но время, проведенное обоими там, за вечерним чаепитием с разговором, каждый раз отдалялось на реальные недели – и получалось как бы не в счет).

– Не угодно ли выслушать, почему я – солидный человек, не мальчишка – одобряю такое? – Экс-доцент тоже завелся: здесь не привыкли к разносам.

– Не слишком...– Пец поглядел на часы, потом на отвисшую в негодовании челюсть астрофизика.– Хорошо, давайте, только кратко.

– Ну, Валерьян Вениаминович, вы!.. Ладно. Кроме метода научного познания, которое опирается на внешние чувства, рассудок и количественную меру, существует, как вы, возможно, слышали, и образное познание мира, опирающееся на глубинные чувства...

– Слышал. Существует. Оно называется искусством.

– Да-с, именно искусством.

– Так это вы с Виктором Федоровичем изобрели еще одну музу, в компании к Мельпомене, Клио и прочим? И как ее имя? Муза Бурова? Варфоломиана Дормидониана?

Они как бы соревновались, кто кого скорее доведет до белого каления. У Пеца опыт был богаче, к тому же будучи недавно высечен замминистром, он жаждал отвести душу. Люся Малюта смотрела на обоих блестящими глазами; чувствовалось, что сцена доставляет ей удовольствие.

– Ну, знаете!.. Браво, Валерьян Вениаминович, фора, бис! Вы делаете успехи в сравнении с тем знаменитым “эх, пожрать!”. А что говорить с человеком, которому медведь не только на ухо, но, вероятно, и на душу наступил?.. – Любарский отвернулся, махнул рукой.

– Уравнения Пеца, соотношения Пеца, вот критерий Пеца...– заговорил грудным голосом воспрявший за это время Буров.– Но вместе с тем существует и твердолобость Пеца, узость. Вы консерватор, Валерьян Вениаминович, восемнадцатый век! Да, именно восемнадцатый, потому что уже в девятнадцатом было сказано “чувства добрые я лирой пробуждал”. А живи Пушкин сейчас, он славил бы пробуждение в людях сильных чувств. Сильных, величественных и высоких. А вы...

– А я считаю,– повысил голос Пец,– что у вас в руках не лира, на коей бряцают, а наблюдательная система, посредством которой мы извлекаем из Шара знания, значения и смысл которых сами еще толком не понимаем. И сбиваться в такой ситуации с пути прямых исследований на окольные тропки которые неизвестно куда приведут... а тем более сбивать на них других – преступно.

– Да почему?..– начал было снова Буров.

– Все на эту тему! – еще укрепил голос директор.– О последствиях вас предупредил. Возвращайтесь к делам. Зарвались здесь... бряцатели!

Невысказанные, пока он шел к двери, сотрудниками лаборатории чувства были подобны беззвучному рычанию.

 

III

 

На следующий день из-за затора на шоссе Пец опоздал на семь нулевых минут, кои НПВ легко превратило в часы. Из-за этого они с главным инженером снова разминулись, тот отправился пешком по объектам выше 20-го уровня. Нина Николаевна обзванивала этажи, но Корнев оказывался все выше и менял места все быстрее. Наконец с крыши сообщили, что Александр Иванович только что поднялся в кабине в MB. “Проверять ваш критерий, Валерьян Вениаминович”.

Пецу и самому было интересно, как оправдается его идея “разумного нестолкновения тел”; кроме того, он решил изловить Корнева и объясниться с ним, далее откладывать нельзя.

Поэтому, наскоро отбившись от самых неотложных дел и подписав все имеющиеся бумаги, он посадил в кабинете референта Синицу, сам двинул наверх.

На пути к лаборатории Любарского Валерьян Вениаминович наведался в соседствовавшие с ней экспериментальные мастерские – и узнал о еще одной скверной выходке главного. Оказывается, вчера не только он жаждал встречи с Корневым, то же хотели двое молодых инженеров, супруги Панкратовы, Миша и Валя – они сочинили что-то, дырявящее на расстоянии металл, пластик и бетон, какое-то сочетание НПВ и сильных полей... из пересказа механиков Пец не уловил идею; собрали здесь установку. Это очень немало: ждать полдня на уровне 140 – спали по очереди в профилактории, по очереди ходили кушать, вылизывали свое устройство, демонстрировали его действие желающим... а Корнева все не было. К тому же Валя находилась в декретном отпуске и только ради этого дела явилась в башню. Наконец сегодня утром дождались: Миша изготовился с мелом у доски, чтобы рисовать и объяснить, Валя стала к установке, приятным голосом пригласила Александра Ивановича остановиться и заинтересоваться. А тот только скривился в их сторону:

– Слушайте, да отвяжитесь вы! Работаете – и работайте, что вам еще надо! – и с тем проследовал дальше.

– Ну...– сказал побледневший Миша,– зазнался наш Александр Македонский, дальше некуда! Лично я ему больше не сотрудник.– И так запустил в доску мелом, что тот разлетелся белыми брызгами.

– Ну, зачем так? – возразила его жена Валя, хотя губы у нее не слушались.– Это же Корнев... может, у него сейчас идея какая-то покрупней нашей, с планетами что-нибудь.

Установка стояла в углу, прикрытая пластиковым чехлом. Авторов не было, ушли домой. Валерьян Вениаминович только раз видел их обоих, когда принимал на работу, но помнил, с какой тихой гордостью посматривала черненькая и тогда еще стройная Валя на рослого синеглазого Мишу с уверенными манерами и голосом. Совершенно исключительным образом наплевал им в души великий человек Корнев.

В лаборатории главного инженера тоже не было; после подъема в MB он заперся в своей комнате в профилактории, отдыхал. В просмотровом зале находились Любарский, Толюня, Буров и Люся Малюта.

– Есть кое-что, Валерьян Вениаминович! – встретил директора возгласом завлаб.

Оказывается, кибернетики построили модель-программу для хаотических столкновений тел – и сейчас по ней проверяли старые пленки “мест оживления” на планетах MB. На экране показывали снятое в кабине ГиМ, эту картину тотчас оценивала моделирующая ЭВМ (количество движущихся тел, их скорости, массы, концентрация) – и выдавала на дисплее зелеными вспышками статистическую модель ситуации: как часто и с какой силой эти тела будут сталкиваться. Действительно, наблюдалась разница между моделями и реальностью.

Пец уселся в кресло, смотрел на экраны. На главном было “место оживления” с ломкими контурами и пятнами теней. Видно мелькание фиолетовых живчиков: крупных мало, средних изрядно, мелких, на пределе различения, как мошкары. Они снуют, бегут наперегонки и навстречу друг другу по повторяющимся путям. И верно, редки фиолетовые вспышки столкновений там, не более десятка за всю прокрутку; в динамике, в шуме, записанном со свето-звукового преобразователя, каждое выделяется легким щелчком. А на моделирующем экране вспышек ой-ой, все тела столкнулись не по одному разу.

Валерьян Вениаминович смотрел как-то отрешенно. Ему вспомнилось, как в старом координаторе, еще на уровне “7,5”, он вживался в образ башни, глядел на экранную стену – и обнаруживал, что НПВ уже при ускорении времени в десять-пятнадцать раз стирает индивидуальный облик работающих наверху, превращает их в вибрирующие размытости; получалось, что облики работающих несущественны, существен и заметен только результат их труда. Здесь было что-то в том же духе. Транспортные ли машины эти фиолетовые размытые тела, самоперекатывающиеся ли шары, или, может, что-то в воздухе – на пневматике или магнитном поле... это несущественно; тем более несуществен вид и природа живых существ, кои там в этих (на этих?) телах спешат к своим целям и по своим делам. А существенно лишь, что эти тела движутся быстро, но не сталкиваются; в этом может проявлять себя разум. То есть– как и в верхних уровнях башни – пренебрежимым оказывается почти все, чему они там (как и мы здесь) придают в своей жизни важное значение.

Пецу от этой мысли стало грустно.

– Между прочим, Вэ-Вэ,– повернулась к нему Люся Малюта,– критерий может быть еще более простым: если движущиеся тела в данном месте наблюдаются долго и в изрядной концентрации, то это уже признак механической гармонии и разума. Ведь хаотическое движение от столкновений быстро прекратится.

– Да, пожалуй,– кивнул директор.

– А если число, размеры и скорости тел растут,– поднял палец Любарский,– то там, безусловно, наличествует прогресс!

– Хорошо, любители прогресса,– сказал сидевший сзади них Буров,– что-то вы скажете сейчас? Толь, прокрути-ка ту самую...

На этой пленке, на планете в окрестности растущего и излучающего тепло свища, несомненно наличествовал прогресс: размытые тела (все теплее своей местности, с самосвечением) набирали скорости, размеры, множились, прокладывали новые пути – “трещины”; они внедрились на соседний водоем, вышли в атмосферу, образовали трассы усиливающейся яркости и там... но затем вдруг столкновений на главном экране (и сопутствующих им хлопков в динамике) стало гораздо больше, чем в хаотической модели ЭВМ. Так длилось несколько секунд, потом столкновения и движения тел сошли на нет, вихревые контуры свища расплывались, исчезли в помутневшей атмосфере.

Картина была настолько выразительной и понятной, что с минуту все молчали.

– Н-да, что-то они там крупно не поделили,– молвил астрофизик.

– Не нужно эмоций, товарищи,– весомо сказал Буров,– поскольку они, как известно, уводят. Давайте по науке. Валерьян Вениаминович, как вы считаете: подтверждает увиденное ваш критерий разума, проявляющегося в механических движениях тел?

Тот подумал:

– Если академически – конечно, подтверждает. Более того, обобщает. В первых случаях мы наблюдали отклонение статистики столкновений от естественной в одну сторону, в меньшую. В последнем случае увидели отклонение и в другую сторону – в большую. Но и в том, и в другом случае это – не стихия. То есть проявляется нарочитость, а раз так, что чья-то воля и разум.

За спиной Валерьяна Вениаминовича раскатился громкий, резкий до неприличия смех; затем знакомый голос с носовыми интонациями произнес:

– Браво, Вэ-Вэ! Ну, конечно, подтверждает и обобщает. Куда уж, действительно, разумней-то!.. Даже глупость великого человека содержит в себе отсвет его величия. Вот как надо ребята: поднялся снизу, уперся лбом и продвинул науку...

Пец обернулся, встал. Корнев сидел на краю стола возле проектора, ссутулившись и сложив руки между коленей. Мятый костюм, давно не стриженные взлохмаченные волосы с сильной сединой, осунувшееся до впалости щек лицо (из-за чего нос казался длиннее), красные веки, воспаленно блестящие глаза – таким Валерьян Вениаминович его еще не видел. Все они здесь свели заботы о внешнем облике до минимума, но выглядеть так...

– Александр Иванович, здравствуйте, рад с вами наконец встретиться. Вы не находите, что нам пора... поговорить?

Их окружило внимательное, с оттенком ожидания скандала, молчание сотрудников.

– Объясниться, хотели вы сказать,– поправил Корнев.– Нахожу. Пора. И наедине. Тет-, так сказать, а-тет. Лучше прямо здесь. А вы, граждане, поищите-ка себе занятия в других местах. Здесь состоится встреча на высшем уровне. Папа Пец будет делать мне вливание.– И он пальцами показал как..

Назад Вперед
наверх

  Copyright © surat0 & taras 2002