на главную
Главная » Наука » Должность во Вселенной

ГЛАВА 8. ТРИ МЕСЯЦА СПУСТЯ

Идеалист — человек, верующий не только в идеалы,
но и в то, что другие тоже в них верят.

К. Прутков-инженер. “Набросок энциклопедии”

Если бы агент иностранных разведок... скажем, некий Жан-Сулейман Ибн-Рабинович, он же Смитт-777-бис, он же торговец жареными семечками Семенов, он же (она же) Маргарита Семеновна, оказался в городе Катагани, что расположен на реке того же названия, то он непременно остановился бы в шестнадцатиэтажной интуристовской гостинице "Стенька Разин" ("Stenka Razin") и постарался бы взять номер повыше, с обзором. А если бы администратор бдительно уклонился от предоставления ему такого номера, он все равно вознесся бы в лифте на самую крышу гостиницы, в летнее кафе "I za bort eje brossaiet...", где и занял бы, коварно усмехаясь, столик у перил.

Оттуда холодному взору агента открылась бы восхитительная панорама. На юге в лиловой дымке далекие горы с синими лесами на склонах, ближе со всех сторон – полого-холмистые равнины, разлинованные на правильные фигуры сельскохозяйственных угодий; еще ближе, за рекой,– тучные луга со стадами овец, лошадей и говяд. Различил бы он среди полей асфальтовые полосы автострад с оживленным движением, железнодорожные линии, стекающиеся с четырех концов к большой, путей на тридцать, станции с величественным серым вокзалом; увидел бы пристани и причалы на реке Катагань, стремительные "ракеты" и неторопливые баржи на ее блестящей под солнцем поверхности, песчаные пляжи с грибками. Еще ближе Жан-Сулейман углядел бы трубы заводов, выкрашенные черно-белыми шахматными квадратами, белоснежные цилиндры нефтехранилища, серебристые шары газгольдеров и извергающие пар конусы градирен ГРЭС; увидел бы он живописные россыпи частных домиков и дач среди садов и огородов на окраинах, радующие глаз продуманной планировкой и широкими проспектами новые жилые массивы, парк им. Тактакишвили вдоль реки – с эстрадой, колесом обозрения и парашютной вышкой, шпиль старого костела и луковичные головки церквей, здание бывшего Коммерческого, ныне Государственного, банка с витыми малахитовыми колоннами, увидел бы площади и бульвары, памятники и рынки, магазины и автовокзал из алюминия и стекла.

Но эти объекты не заинтересовали бы нашего агента: подобные он видывал во многих городах. Внимание его приковал бы иной, нигде прежде не виданный объект, для названия которого он затруднился бы найти слово. Над обширным полем за южной окраиной парило нечто, шарообразный сгусток с размытыми, незаметно переходящими в атмосферу краями; размеры его были сравнимы с полем и с плывущими над ним облаками – дома соседнего жил-массива рядом казались игрушечными. Снизу, от поля, в Нечто внедрялось не то сооружение, не то холм из трех круто сходящихся на конус уступов; их венчал короткий пик. "Пожалуй, все-таки сооружение,– присмотревшись, решил бы агент,– хоть и редкостное по безобразию. Но что это?!"

Озабоченный агент спустился бы в номер, затем вернулся на крышу, вооруженный призматическими очками с 64-кратным увеличением; в них он мог рассмотреть подробности. Теперь наш Жан-Сулейман заметил бы, что в сгусток часто влетают грузовые вертолеты. И странно движутся они в нем: подлетают медленно, а затем вдруг стремительно удаляются в глубь него, уменьшаясь в размерах. Другие вертолеты так же стремительно выскакивают оттуда.

Он заметил бы и то, что дорога к сгустку от города целиком заполнена машинами, преимущественно грузовыми и самосвалами;

другая трасса несла к нему поток автомобилей со стороны реки, от дебаркадеров грузовой пристани, возле которой теснились баржи. Все это втекало в основание ступенчатого холма, который был точно искусственным сооружением: ясно виднелись арочные въезды, полосы этажей и спиральная дорога, которая вилась до второго уступа. По ней тоже сновали грузовики – возносились к верхним этажам -и площадкам с возрастающей стремительностью, будто и не в гору, затем скатывались по винту вниз.

"Въезд и выезд разделены,– квалифицированно констатировал бы агент, время, от времени задумчиво нажимая левым ухом спуск вмонтированного в оправу очков стереофотоаппарата,– все организовано для приема больших потоков груза". Около "холма" и на .нем он заметил бы оживленную деятельность – даже слишком оживленную: будто в муравейнике, в который ткнули палкой.

Засидевшись допоздна, агент 777-бис увидел бы, как в окутывающих город и местность сумерках начинают светить первые огни. Сам таинственный сгусток растворился в вечерней тьме, но его местонахождение обозначили загоревшиеся на полукилометровой высоте вереницы сигнальных огней; они наметили алым пунктиром гигантский шатер.

Когда же ночь, чудная южная ночь, целиком поглотила очертания неосвещенных предметов, агент увидел бы сквозь свои очки феерическое зрелище: как исчезнувший было во тьме "холм"... начинает светиться – вершина серо-голубым светом, середина тускло-оранжевым, с постепенным переходом в красный, в вишневый и в темноту внизу. Теперь его можно было принять за компактный, спокойно извергающийся вулкан; тем более что свечение клубилось и колыхалось. Но замечательно, что и въезжающие на "холм" машины превращались там в светлячки, кои по мере подъема накалялись до голубого сияния, а при спуске "остывали", меняли цвет до-малинового, отъезжали же прочь и вовсе темными, заметными лишь в свете фонарей и прожекторов в зоне около "сгустка".

"Kolossal! Fenomenal! Imposible!" – думал бы пораженный Жан-Сулейман Ибн-Рабинович-777-бис на своем родном языке эсперанто.

Затем, разумеется, .он попытался бы проникнуть в объект. Подъехал бы к нему всегда переполненным троллейбусом № 12 или автобусами 21 и 30 (также вечно набитыми людьми), выйдя на конечной остановке под явно маскирующим названием "Аэродром" – чем-чем, а аэродромом там не пахло! Подслушивал бы разговоры, вступал в них, знакомился, выдавая себя по обстоятельствам то за рубаху-парня Семенова, торговца семечками, то за полногрудую и обаятельную Маргариту Семеновну... Склонял бы к сотрудничеству наиболее нестойких граждан: прельщенных западным образом. жизни юнцов или – в облике Семенова – разочарованных в местных мужчинах соломенных вдовушек. А затем, женившись на какой-то вдове, и сам устроился бы в Шар, растворясь, подобно ложке дегтя в бочке меду, в массе честных, доверчивых тружеников...

Но хватит домысливать: не было агента инразведок. То ли из-за нерасторопности этих разведок, то ли благодаря, напротив, расторопности наших славных соответствующих органов, но никакого такого Жана-Сулеймана Ибн-Семенова вблизи Шара не оказалось. Не было соответственно и юнцов, и вдовы, которая сначала доверчиво выбалтывала все, а потом, поняв по критическим репликам Семенова, с кем имеет дело, прозрела бы и пошла сообщить куда следует, ведя перед собой троих, прижитых с врагом отечества детей... То есть, вернее сказать, наличествовали и вдовы, и юнцы, и славные соответствующие органы – но, ввиду отсутствия агента, объединить их в сюжет не представляется возможным.

".А ведь уже взбодрились, воспряли иные читатели: ага, давай, теперь самая читуха пойдет! А то кванты какие-то, отдел снабжения... нет, шалишь, автор: взбодри-ка нас, взволнуй, завлеки – в плане ответа на вечные вопросы:

– Но их поймают?

– Но они поженятся?

Вопросы, существовавшие еще до книгопечатания, да, пожалуй что, и раньше членораздельной речи. И что бы ни вкручивал автор на прочие темы, как бы ни отражал современную действительность, в этом должна быть полная ясность: отрицательных поймают, положительные поженятся. И дадут приплод.

Вынужден огорчить любезных читателей: никого – решительно никого! – дальше не поймают. И ловить не будут. Больше того, все персонажи останутся от начала до конца каждый в своем гражданском и половом статусе: кто женат – так и будет женат, кто развелся – то и в этом деле обошелся без нас.

II

Итак, не агент инразведок, а нормальный директор нормального НИИ НПВ вышел в это приятное утро б апреля из подъезда своего дома на Пушкинской улице, рядом с банком (нет-нет, про банк я просто так, читатель, грабить не будем),– Валерьян Вениаминович Пец. Машина подкатила ровно в 8.00 (в 16.00 по времени эпицентра, в 60.00 – координаторного уровня). Он сел на "заднее сиденье. Водитель, перед тем как двинуться в путь, нажал кнопку информага, вмонтированного в "Волге" вместо приемника: прокрутить для директора сводку событий, решений и хода работ в Шаре за время его отсутствия с десяти часов вчерашнего вечера (то есть за 20 часов эпицентра и 75 часов по времени координатора).

Пец молча перегнулся через спинку, выключил информаг. Это подождет. Сегодня ему не хотелось сразу погружаться в текучку, не позволяющую мыслить отвлеченно.

Он сдал за зиму, Валерьян Вениаминович, стал суше, жестче, морщинистей. Сейчас он пытался сообразить, сколько прожил реально за три с небольшим календарных месяца от дня, когда шагал к Шару через заснеженное поле. Трудно оценить; это у других начальников в ходу отговорка: "У меня же не сорок восемь часов в сутках!" – а у него, пожалуйста, хоть четыреста восемьдесят.

Только в конце марта ввели в обиход ЧЛВ, часы личного времени, со сточасовым циферблатом. До этого время у них измерялось только делами. На последнем НТС главкибернетик Люся Малюта доложила, что по объему работ в январе они сделали столько, сколько в однородном времени успевают за год; в феврале, поднявшись выше, осилили работу двух с половиной лет, в марте – шести. То есть всего за квартал вышло без малого десять лет. Хоть юбилей празднуй, НПВ-юбилей. "Ну, это время характеризует число рабочих смен в наших сутках и длительность этих смен,– думал Пец.– А сколько я накрутил за эти месяцы? Годика полтора-два, не меньше... Да и что есть время?" Лишь в том и сохранил Валерьян Вениаминович календарный счет дней, что соблюдал обычай обедать. ужинать и ночевать дома. "Дом есть дом, семья есть семья, я не мученик науки, а ее работник",– в этом принципе было и упрямое самоутверждение, и стремление не дать себя целиком увлечь потоку дел, хоть немного отдаляться для взгляда со стороны.

Машина везла его по окраинным улицам, еще недавно тихим и опрятным, а теперь разбитым и запруженным грузовиками, автоцистернами, самосвалами, тягачами. Тонкий асфальт улочек не был рассчитан на нагрузку, которую ему довелось выдержать, когда развернулось строительство в Шаре; сейчас он являл жалкое зрелище. Заезжены и изухаблены были даже тротуары, лихачи пробирались по ним, когда возникал затор. Стены частных домиков, не защищенные палисадниками, были заляпаны грязью по самые окна.

Поток машин нес в Шар пачки бетонных плит, чаши раствора, звенящие пучки швеллеров, труб, арматурных прутьев, мешки цемента, доски, сварные конструкции, ящики и контейнеры, на которых мелькали названия городов, заводов, фирм (и на всех значилось: "Получатель НИИ НПВ, Катагань"), железобетонные фермы, стены с оконными проемами, балки и плиты перекрытия; в фургонах пищеторга в зону везли продукты, на прицепных охраняемых платформах тянули какие-то накрытые брезентом устройства. Над домами и деревьями стоял надсадный рев моторов, в приоткрытое окно "Волги" лез запах дизельного перегара; Пец поднял стекло, вздохнул: проблема грузопотока в НПВ начиналась здесь.

"Проблема грузопотока... Проблема координации... Проблема кадров и занятости... Проблема связи и коммуникаций... Проблема максимальной отдачи... Проблема размеров и свойств Шара... Можно перечислить еще с десяток – и все они то, да не то, все части главной Проблемы, которую я не знаю. как и назвать!"

Кончились домики Ширмы, машина вышла на бетонное шоссе; водитель наддал, но тотчас сбавил скорость: полотно тоже было разбито, по нему впритир шли два встречных потока – возможности обогнать не было.

– На вертолет вам надо переходить. Валерьян Вениаминович,– сказал шофер,– вон как Александр Иванович. Его машина около Шара и не появляется, на вертодроме дежурит...

– Ну, Александр Иванович у нас вообще!..– отозвался Пец.– А я скоро на пеший ход перейду, врачи советуют.

"А доставку грузов действительно надо более переводить на вертолеты – и чтоб прямо на верхние уровни. Тогда и шоссе разгрузится, и зона",– заметил он в уме, но тотчас спохватился, что думает не о том, рассердился на себя: опять он не над. а часть потока проблем и дел!

Впереди разрастался в размерах Шар. Внешние полупрозрачные слои его после тугого притягивания сети осели копной, но двухсотметровое ядро не исказилось, висело над полем темной сферой. Поднимающееся солнце искоса освещало землю с зеленеющей травой, бока автобусов и самосвалов, стены далеких зданий – только сам Шар не отражал солнечных лучей и не давал тени. "Вот, вся проблема перед глазами: что мы, собственно, притянули и держим сетями? Не предмет, не облако – пустоту. Даже солнце ее не освещает. Но пустота эта, неоднородное пространство, обладает всеми признаками целого: взаимосвязь внутри прочнее связи с окрестной средой. Именно поэтому и можем удержать. И этот нефизический... точнее, дофизический, признак "цельность" – самый главный, а различимые нами свойства: переменные кванты, изменения темпа времени, кривизна пространства – явно второстепенны. А наша деятельность в Шаре и вовсе?"

Вблизи зоны эпицентра потоки машин разделялись: движущиеся туда сворачивали вправо и выстраивались в очередь у въездных ворот (Пец посмотрел: машин тридцать, нормально для утра), а из левых через каждый 10–12 секунд выезжали пустые. "Поток налажен, хорошо".

Бетонная ограда охватывала круг поперечником 380 метров, отделяла НПВ от обычного мира. За ней высился серый холм – тремя уступами. На освещенном солнцем левом боку его выделялись террасы спиральной дороги. Вершина холма уходила в темное ядро. На фоне бетонных склонов живо поворачивались стрелы разгрузочных кранов. По спирали с немыслимой быстротой мотались машины.

"Холм – это еще что,– усмехнулся Пец,– называют и "извержением Везувия", и "муравьиной кучей", и "клизмой с наконечником"... А ведь уникальное сооружение!

Раньше он наблюдал, как Шар коверкает окрестные пейзажи; теперь каждый раз, подъезжая к нему, убеждался, что НПВ не жалует и предметы внутри. Не холм и не куча находились за оградой – на чертежах это выглядело величественной стройной башней. Точнее, тремя, вложенными друг в дружку. Да, три – и все недостроенные.

Запроектированную вначале семидесятиметровую в основании осевую башню выгнали до высоты в 240 метров – и захлебнулись в грузопотоке. Тогда, это было в начале февраля, они столкнулись с эффектом, который теперь именуют "законом Бугаева" – по имени начальника сектора грузопотока, который постиг его, что называется, хребтом. Звучал он так: выше уровня 7,5 (т. е. высоты 200 метров, на которой время течет в 7,5 раз быстрее земного) башня строится с той скоростью, с какой доставляется наверх все необходимое для ее сооружения. Время самих работ оказывалось пренебрежимым в сравнении с временем доставки.

Прав был Корнев в давнем разговоре со Страшновым, объясняя ему, что внешняя поверхность Шара в сравнении с его внутренним объемом есть маленькая дырочка. А часть ее, ствол осевой башни, по которому проталкивали грузы, и вовсе была с булавочный прокол. Так поняли: чем через силу карабкаться вверх, лучше расшириться внизу; стали гнать второй слой с основанием в сто двадцать метров и спиральной дорогой. Это казалось решением всех проблем. Но – возвели до двухсот метров, осевую башню вытянули еще на полторы сотни метров... и снова захлебнулись. Теперь получалось, что для поддержания темпа работ и исследований входную "дырочку" надо расширить сооружением еще третьего – 160-метрового в основании – башенного слоя: со второй спиральной дорогой, промежуточными складами и эскалаторами.

Этот третий слой, который начали две недели назад, кольцо с неровным верхним краем и широкими арочными просветами, высотой всего с двенадцатиэтажный дом – и являло в ироническом искажении НПВ самую крупную часть "холма". Выступавшая над ним двухсотсорокаметровая промежуточная башня внедрялась в глубинные слои Шара и казалась из-за этого сходящейся в крутой конус. Осевую башню как раз вчера довели до проектной полукилометровой отметки – но с шоссе ее открытая часть, большая по длине остальных слоев, действительно выглядела несерьезной пипкой, наконечником.

"Постой, что это там?!" Серая тьма внутри Шара скрадывала подробности, но дальнозоркие глаза Пеца различили в средней части "наконечника" кольцевой нарост. Вчера вечером его не было! Выходит, изменили проект и за ночь что-то такое соорудили – и солидное! Ну и ну!.. Нарост ажурно просвечивал, там замечалась трудовая суета. "Еще не закончили. Значит начали ночью, без меня, чтобы поставить перед фактом. Вот и будь здесь начальником!" – Валерьян Вениаминович потянулся к информагу: – В сводке должно быть.– Но передумал.– На месте больше узнаю. Ну, партизаны!..

("Опять я съехал на конкретное... Но что есть общее, что есть конкретное? Вот конкретный факт: за всю зиму – хотя и мело, и таяло, и дожди шли – на башню и возле не упало ни снежинки;

только по краям зоны наметало сугробы. Это стыковалось с оптической и радиоволновой непрозрачностью – а по существу непонятно. И так во всем...")

Они подъезжали, и башня выравнивалась, выпирала горой в заполнявшем теперь небо Шаре. Водитель поддал газу: мотор заурчал громче, беря невидимый подъем. "И искривленное тяготение до сих пор не понимаем. Шар втягивает гораздо больше гравитационных силовых линий, чем ему положено по объему... По исследованному объему,– поправил себя Пец.– Много ли мы исследовали? А если в ядре вправду что-то есть?.."

III

Машина остановилась у выпяченного дугой одноэтажного здания со многими дверьми; оно замыкало ограду, как широкая пряжка – пояс. Проходная была рассчитана на пропуск 14 тысяч работников; сейчас в Шаре работало 17 тысяч. Над входами светились аршинные буквы: над крайним -слева "А, Б, В", над соседним – "Г, Д, Е..." и так весь алфавит.

Все, время для общих мыслей исчерпалось – теперь, головой в воду, в текучку, в частные проблемы. Пец двинулся было к своей проходной "О, П, Р"; как раз над ней тройное табло электрочасов показывало время: 8.30 обычного, 17.00 эпицентра и 64.00 уровня координатора и его кабинета. Вот и надо скорей туда: общим правилом руководителей НИИ НПВ было не задерживаться внизу, где каждая потерянная минута стоит четверти часа.

Но в эту именно минуту прямо перед ним затормозила черная "Чайка". "Эт-то еще кого принесло?!" Из нее появился, приветливо жмуря набрякшие веки, секретарь крайкома Страшнов; он придержал заднюю дверцу, помог выбраться сухощавому седому человеку со строгим лицом.

– Значит, вам передали, Валерьян Вениаминович? – сказал секретарь здороваясь.– А то телефона у вас дома нет. Знакомьтесь: заместитель председателя Госкомитета по труду и заработной плате Федор Федорович Авдотьин.

Пец с упавшим сердцем пожал руку, назвался. Ему не передали. "Вот так – пренебрегать сводкой ради эмпиреев! Теперь даже нет времени собраться с мыслями".

– Сразу, пожалуй, и приступим? – сказал зампред тоном человека, привыкшего, что его суждения принимают как приказы.

– Сразу не получится,– ответил Валерьян Вениаминович, чувствуя, что терять ему нечего и лучше быть твердым.– Я отсутствовал восемьдесят координаторных часов, должен войти в курс основных дел. После этого – скажем, в 72.00 – я к вашим услугам.

– А наше дело вы не относите к основным? – Авдотьин поднял седые брови.– Мне не нравится, как вы встречаете представителя правительства.

– Вообще говоря, я живу на свете не для того, чтобы кому-то нравиться,– коротко сказал Пец.

У зампреда от негодования отвисла челюсть. "Ну и пусть снимают! – яростно подумал Пец.– А что я могу?!"

– Ну-ну,– примирительно сказал Страшнов,– зачем такие слова? Уверен, что все выяснится к общему удовлетворению.

– Соглашусь с любыми выводами,– повернулся к нему директор.– А сейчас не могу сам и не рекомендую вам терять время внизу. Проходная товарища Авдотьина первая слева, ваша, Виктор Пантелеймонович, вот эта. Пропуска я сейчас закажу, сопровождающего пришлю к...

– Сопровождающего?! – гневно повторил Авдотьин.– А сами не изволите... да как вы!..

– ...к проходной "А, Б, В",– закончил Пец и вежливо улыбнулся зампреду – Вы осмотритесь, здесь у нас интересно. Распушить всегда успеете. До встречи наверху! – и двинулся к своей проходной.

Начальник охраны и – в нарушение КЗоТ – комендант зоны и башни Петренко, бравый усач в полувоенной одежде, как всегда ко времени прихода Пеца, находился в проходной. Завидев Валерьяна Вениаминовича, он встал. Их разделял никелированный турникет и окошко табельщицы.

Пец показал в раскрытом виде пропуск, девушка достала со стеллажа контрольный бланк, передала ему, он отбил на электрочасах время прихода, возвратил бланк. Табельщица поместила его в ячейку в стеллаже, достала оттуда ЧЛВ, пустила их нажатием кнопки, выдала входящему – и только после этого нажала кнопку "впуск" турникета. Процедура заняла 15 секунд: для всех, от директора до уборщицы, она была одинакова.

– Кто наверху? – спросил Пец, пожимая руку коменданту.

– Товарищ Корнев, главкибернетик Малюта, начплана Документгура, завснаб Приятель. Зискинд дежурил ночью, только ушел. Бугаев на пристани. В кабинете ваш референт Синица.

– Референту немедленно вниз, к кабине "А, Б, В" – сопровождать товарищей Страшнова и Авдотьина. Выпишите им разовые пропуска! – Валерьян Вениаминович вышел в зону. Петренко метнулся к телефону.

Среди мужчин, шедших навстречу, к пропускным кабинам, преобладали небритые, заросшие многодневной щетиной. Пецу, человеку аккуратному, подтянутому, и всегда это не нравилось, а сейчас, понимая, какими глазами на это посмотрят высокие гости, приехавшие в институт, он вовсе расстроился. "Взяли моду – демонстрировать, что долго работали наверху! Приказ, что ли, специальный издать, чтобы брились? Ведь хватает там времени для всего: для работы, для трепа, для перекуров – а для этого?.. Как не противно самим! Славянская манера: быть аккуратным не для себя, а для других".

Многие – как встречные, так и обгонявшие Валерьяна Вениаминовича – здоровались; он отвечал, узнавая и не узнавая. Народ валил валом. "И что мне за вас, граждане, сейчас будет!.."

Дело в том, что подавляющее большинство этих людей, окончивших работу и спешивших на нее,– систематически нарушали трудовое законодательство и инструкции о заработной плате.

Набрать достаточное количество строителей и монтажников – людей в Катаганском крае, как и всюду, дефицитных – сразу стало проблемой.

На первой тысяче поток желающих иссяк; из них часть отсеялась в силу специфики работы в НПВ. Пока осваивали низ – обходились. Но чем выше воздвигалась башня, тем яснее становилось:

что-то надо придумывать.

Было тошно смотреть, как стройплощадки, начиная с 3-го уровня, только на восемь, реже на шестнадцать часов из 72 возможных (а на высотах за сто метров и вовсе из 120–180 возможных) заполнялись работающими людьми, а остальное время пребывали в запустении.

Каменел неиспользованный раствор, ржавели, распуская на стыках в бетоне мерзкие пятна, трубы и прутья арматуры, покрывались плесенью углы.

"Послушайте, этак придется начинать текущий ремонт, не закончив помещений!" – тревожился Зискинд. Стоило захватывать Шар, целиться на эксплуатацию сверхускоренного времени, чтобы пасовать перед элементарным "долгостроем"!

И руководители НИИ НПВ, вздохнув, пустились во все тяжкие: на противозаконные совместительства, на такие же трудосоглашения – со своими, и без того работавшими на полную ставку, чрезмерные сверхурочные, сомнительные аккордные и премиальные. Через сотрудников, уже вкусивших благ в Шаре, вели вербовку их знакомцев на других предприятиях и стройках: сманивали в штат или совместить, а то и просто закалымить.

Страшнов, считавший Шар своим детищем, призвал других руководителей не препятствовать тому, что их работники отдадут два разрешенных законом часа переработок на сооружение башни. Те не возражали.

И рабочие не против были отхватить за эти два сверхурочных часа полную, хорошо оплаченную смену; свои, штатные, и вовсе соглашались пребывать наверху хоть сутками, если при этом окажется, что к вечеру они нормально вернутся домой. И работа пошла веселей: при взгляде снизу этажи башни росли на глазах.

И те, кто вслед за строителями осваивал башню, разворачивали в ней службы, мастерские, лаборатории, начинали в НПВ новые исследования и испытания, смотрели на дело совершенно так же. Никто не был против. Но все упиралось в знаменитый международный жест: потирание большого пальца об указательный и средний – и в не менее знаменитый международный термин "pety-mety"". За работу надо платить. За хорошую работу надо платить хорошо. За большую надо платить много.

Пети-мети. (Здесь и далее примечания автора.)

К концу зимы о Шаре у населения пошла слава как об Эльдорадо с бешеными заработками. К нему стал тесниться далеко не лучший работник: рвач, несун, халтурщик. Многих пришлось, уличив в недобросовестности, в опасных недоделках, гнать. Эти тоже пускали славу: о произволе, нещадной эксплуатации... А когда руководители других катаганских предприятий заметили, что работники, которым они не препятствовали, за два сверхурочных часа в НИИ НПВ выматываются, будто вкалывали две смены, и на следующий день у них работа не идет, да узнали, что там они получают больше, чем на основной работе,– посыпались протесты.

Конечным результатом этого было возведение за три месяца сооружения, которое иначе не поставить за многие годы, и развертывание в нем уникальных исследований и испытаний; был ценнейший опыт организации сложных работ в неоднородном пространстве-времени. Но и у зампредседателя Госкомтруда были основания нагрянуть с ревизией.

Его и ждали – но не так скоро.

Внешнее кольцо башни опиралось на двадцать четыре бетонные опоры. В высоте они смыкались арками.

Первое, что бросилось в глаза Валерьяну Вениаминовичу, это новенький лозунг над ближней, золотыми буквами на праздничном пурпуре:

ВОДИТЕЛЬ!

ВО ВРЕМЯ ВОЖДЕНИЯ РАЗГРУЖЕНИЯ

ОБЕРЕГАЙ СООРУЖЕНИЯ И ОГРАЖДЕНИЯ ОТ ПОВРЕЖДЕНИЯ!

Пец, заглядевшись на него, споткнулся, ругнулся: "Ну, Петренко!.."

Под арки справа неспешно въезжали на спиральную дорогу груженые машины, скрывались за кольцом, через минуту появлялись над его рваным краем, все разгоняясь (по впечатлению снизу) и повышая до истошного воя, до визга звук мотора. Казалось невероятным, что центробежные силы не сбрасывают со спирали летящие на такой скорости машины; зрелище было не для слабонервных.

Другая, большая часть грузовиков оставляла привезенное внизу, у складов и подъемников. Сейчас здесь скопилось около сотни машин; к середине дня соберется сотни полторы-две. Эта – дневная – волна на грузопотоке была опасна заторами.

Валерьян Вениаминович спешил к осевому стволу. Вокруг кивали хоботами краны, катили тележки-автокары, шли люди. В динамиках слышался голос диспетчера: "Машина 22-14 на спираль, выгрузка на 9-м уровне... Машина 40-55, к восьмому складу... Машина 72-02 и машина 72-05, разворачивайтесь к выездным воротам, вас разгрузят на кольце. Быстрей, быстрей!.." ("Эт-то еще что за новости?" – остановился на секунду директор, но тотчас спохватился, заспешил: вперед, вверх, там он все выяснит!)

Пец прошел под выступом спирали, миновал арку пониже, между опорами промежуточного слоя. Осевая башня опиралась на три бетонные лопасти, как ракета на стабилизатор. Стены ее уносились ввысь, сияя полосами освещенных окон; здесь было сумеречно, средний слой (его этажи тоже светились, голубея с высотой) отгораживал башню от блеска дня.

– Валерьян Вениаминович!

Останавливать руководителей внизу, обращаться к ним было запрещено категорическим приказом. Но это был исключительный случай: перед Пецем возник референт Синица. Он шагал от башни, но развернулся, пошел рядом с директором:

– Я говорю: может, внизу их поводить подольше, пока...– он не окончил вопроса.– Тоже есть что показать.

Валерьян Вениаминович покосился на него. У референта Синицы были круглые щеки, мягкие черты лица, густая шевелюра; по-женски длинные ресницы придавали глубину ясным глазам – и по глазам было видно, что он все понимает. Референту было двадцать восемь лет.

– Нет, Валя,– отрубил на ходу директор.– Пусть идут куда пожелают, смотрят что захотят. Вы – только провожатый. Все!

Пец вошел в кабину сквозного лифта осевой башни. Вместе с ним втиснулись еще человек пятнадцать, явно сверх нормы. Ну да пока бог миловал.

За минуту подъема директор успел кое с кем поздороваться, перекинуться словом.

IV

На уровень "7,5" лифт доставил Валерьяна Вениаминовича к шестидесяти четырем тридцати – координаторным. Здесь можно было вымыть руки и смочить виски в туалете, вздохнуть полной грудью, не спешить.

Кольцевой коридор устилала зеленая, изрядно затоптанная дорожка; двери были обиты кожей, паркет натерт, стены выкрашены до уровня плеч под ореховое дерево. "Иллюзия бюрократического уюта",– усмехнулся Пец.

Утренняя секретарша Нина Николаевна, миловидная худая женщина средних лет, поднялась навстречу директору. Валерьян Вениаминович поздоровался, тронул дверь в приемной слева, корневскую: заперта.

– А где?..

Секретарша указала в потолок:

– На самой макушке. Налаживает прием грузовых вертолетов и монтаж.

– Монтаж чего?

– Неизвестно.

– Свяжите.

– Там нет ни линии, ни инвертеров.

– Передайте связистам, чтобы к...– Пец взглянул на стену, на электронное табло, указывавшее время всех уровней,– к семидесяти ноль-ноль связь была. Сводку! – Взял сколотые листки, вошел в кабинет.

Столы буквой Т, стулья, кресла, стол-пульт с телефонами, коммутатором и двумя телеэкранами, коричневая доска на глухой стене, диван со стопкой белья (Валерьяну Вениаминовичу нередко приходилось прихватывать здесь несколько часов сна); шелковые портьеры закрывали пятиметровую полосу окна. Он по привычке отдернул портьеру, но увидел серую стену среднего слоя, торчащие по верху ее прутья арматуры, задернул, отошел к столу; раньше вид из его окон был интересней. "Надо перебираться выше".

Сводка объяснила ему замеченное в зоне действие диспетчера, выгонявшего без разгрузки две машины за ограду: там уже есть площадка вертодрома для перевалки грузов прямо на внутренние вертолеты.

"Хорошо, но почему не послали сразу туда? Перепасовка – упущение кибернетиков? Выяснить".

Отдел освоения взялся за 13-й уровень второго слоя, хорошо... хотя операции освоения не указаны, нечеткость. У "эркашников" стендовые испытания идут нормально (там если и бывает что ненормально, обходятся своими силами – образовали-таки государство в государстве!). Отделочники сейчас переходят на этажи от 150-го до 152-го, под крышу,– тоже хорошо, хоть и перескочили туда прямо с девяностых; зато гостиница-профилакторий к конференции будет готова.

На крышу с Корневым отправились исследовательская группа Васюка-Басистова и монтажная бригада Ястребова. Эге, это серьезно, "ястребов" на пустяковую работу не берут! (Механик, которого Пец завернул с казенным ВЧ-кабелем, оказался "золотые руки". Душу Александра Ивановича он покорил тем, что никогда не требовал подробных чертежей для исполнения нового устройства или приспособления, самое большее – эскизик, а то и вовсе: "Вы мне скажите, что эта штука должна делать?" В экспериментальном деле, когда заказчик, как правило, сам толком не знает, что ему нужно, лучше и не придумаешь. Валерьян Вениаминович не скрыл от главного инженера, что руки у Германа Ивановича не только золотые, но и вороватые. "Вот и надо дать заработать столько, чтобы не тянуло украсть",– сказал тот. И давал, даже помог подобрать бригаду таких же, на все руки, работающих от идеи, ставил их на самые интересные, горячие, аккордно оплачиваемые дела. Вот и сейчас...) "Но что он там затеял? Ведь договорились выше пятисот метров ничего не сооружать!.. Между прочим, и о предстоящем визите Страшнова и Авдотьина в сводке есть, указано точное время. Значит, Корнев знал – и умотал на крышу, а отдуваться перед Москвой предоставил мне. Очень мило!"

Ага, вот разгадка того ажурного кольцевого нароста в верхней части осевой башни: на высоте трехсот пятидесяти метров за ночь смонтировали трубчатое опорно-подвижное кольцо. Ширина – тридцать метров, высота – сорок. На впечатанных в бетон осевой башни зубчатых рейках с помощью винтовых редукторов оно может опускаться и подниматься – пока в пределах пятидесяти метров, но можно нарастить рейки ещё. То есть получается кольцевое здание-лифт, в котором можно делать то же, что и в стационарном, но поднимаясь, когда нужно, вплоть до 55-го уровня. "Ах, черти!.." – Пец даже руками потер. Идея и экспресс-проект Зискинда, расчеты исполнил дежурный помощник главкибернетика Иерихонский, перепланировка грузопотока его же; утвердил Корнев. "Конечно, разве Александр Иванович устоит против такого решения! Я бы и сам не устоял".

Для работ забрали строителей и монтажников с третьего слоя... "Теперь нужность третьего слоя и вообще оказывается спорной. И второго?.. Совершенно новое решение, более соответствующее условиям в Шаре, чем жесткие сооружения. И где раньше была их голова?! А где была раньше моя голова?.."

Это тоже одно из противоречий НПВ: ждать, пока осенит наилучшая идея – время пропадает, не ждать, реализовать первую попавшуюся – работа, и немалая, может оказаться напрасной.

Сводка была вся.

Некоторое время Валерьян Вениаминович сидел, привыкая к новой реальности – частично ожидаемой, частью неожиданной. Что и говорить, событий по времени его семейного ужина, сна и завтрака произошло немало. А день только начинается.

Пец притянул к себе селекторный микрофон, нажал на щитке коммутатора кнопку возле надписи "Комендант". Тот сразу возник на левом экране,, зашевелил губами. Но слова:

– Слушаю, Валерьян Вениаминович! – пришли, когда лицо его уже застыло в выражении внимания и готовности; да и голос был мало похож на тот, что директор недавно слышал в проходной: эффект двухкаскадного инвертирования.

– Иван Игнатьевич, лозунг насчет вождения, ограждения и повреждения, пожалуйста, снимите. А то от него могут произойти головокружения. Предлагаю другой: "Времени нет – есть своевременность!" Записали? Только не на кумаче, а как плакаты техники безопасности, черным по желтому. А так, знаете, если даже написать, что завтра в девять утра состоится конец света, все равно не прочтут. Все, исполняйте.

И директор отключился в тот самый миг, когда лицо Петренко начало выражать живой интерес к его словам.

"Так, теперь надо бы предупредить кое-кого, что у нас здесь высокий гость из Москвы в компании с местным высоким гостем..." Валерьян Вениаминович для начала нажал кнопки у табличек "Нач. план. отд." и "Гл. бух." – но его вдруг, будто током, передернуло отвращение. Ткнул в алую кнопку отмены вызова, откинулся в кресле. Не будет он ловчить, суетиться–староват для этого! "Шарага чертова! И я хорош: всю жизнь презирал блатмейстеров, брезговал им руку подать, никогда не охотился за льготами и дефицитом и жене не позволял – и так спаскудился на старости лет. Погряз в махинациях – ученый, член-корреспондент!.. Нет, замысел был честный: создать конфликтную ситуацию, пусть разбираются, решают, вырабатывают правила для НПВ. Но – ведь все это, чтобы гнать башню выше и дальше... А надо ли? Вот одна идея с кольцом-лифтом перечеркнула добрую треть прежних усилий – в том числе и махинаций! – три НПВ-года из десяти. А еще не вечер, все впереди! И понимаем-то Шар ничуть не более, чем вначале. Только и того, что выгодно торгуем ускоренным временем – как сочинские обыватели морем и солнцем!"

Он поднялся, вышел из кабинета, кинул секретарше.

– Я в координаторе.

Назад Вперед
наверх

  Copyright © surat0 & taras 2002